Русская Америка. Первые шаги - Илья Городчиков
Параллельно через Подгорного были заказаны первые партии дорогого сырья: бочонок дешёвого оливкового масла, пакеты с сушёной лавандой, розовыми лепестками, мешок миндальных отрубей. Для эксклюзивной линии я также распорядился заказать деревянные формы с выжженным клеймом «Рыбинъ и Подгорный» и плотную бумагу для обёртки.
Первую промышленную варку начали спустя десять дней после заключения договора. Процесс был громоздким и медленным. Жир, доставленный со скотобоен, был отвратительного качества, с мясными прожилками и плёнками. Его пришлось долго перетапливать и несколько раз процеживать через грубую ткань. Щёлок, приготовленный в бочках, тоже был неидеален — его концентрацию определяли «на глазок», по ощущению едкости. Но система работала. Под руководством Арины и с моими постоянными корректировками масса в котлах постепенно густела, проходя стадию «следа» — когда капля мыльной массы на поверхности не растекалась, а держала форму.
Первая большая партия простого хозяйственного мыла, разлитая в длинные деревянные корыта, застыла через сутки. Его порезали на увесистые кирпичи весом около фунта каждый. Получилось несколько сотен штук. Они были далеки от совершенства — цвет неровный, местами пузыри, но были твёрдыми и хорошо мылились. Партию тут же погрузили на подводу и отправили Подгорному для реализации через его сети.
Следом начали эксперименты с «фирменной» линией. Здесь пришлось сложнее. Добавление масел и отдушек требовало точности, иначе мыло могло не застыть или приобрести прогорклый запах. С помощью Фишера мы разработали базовый рецепт: основа из очищенного говяжьего жира с добавлением четверти оливкового масла. Для аромата использовали настои — лаванду и розу запаривали в небольшом количестве горячей воды, а затем этот настой добавляли в массу перед разливкой. Миндальные отруби вводили для эффекта лёгкого скраба. Цвет улучшали добавлением отвара свёклы или шафрана.
Первые партии ароматизированного мыла были небольшими — по пятьдесят-сто брусков. Их разливали в фигурные формы, давали созреть, затем аккуратно заворачивали в бумагу. Себестоимость, конечно, была выше, но и цена на выходе предполагалась в пять-семь раз выше, чем у простого хозяйственного.
Василий Подгорный, получив первую партию обычного мыла, действовал быстро. Он использовал свои связи, и уже через неделю мы получили обратную связь. Отзывы с постоялых дворов и из казарм были положительными: мыло не крошится, хватает надолго, «мылит ажно жирно». Это позволило нам увеличить объём варки. А вот эксклюзивная линейка пошла труднее. Подгорный разместил её в нескольких дорогих лавках у Невского, но спрос в первые дни был вялым. Потребовалась небольшая рекламная кампания — мы раздали несколько десятков брусков «на пробу» жёнам знакомых купцов, актрисам из театров, хозяйкам модных салонов. Эффект сработал. Необычное, приятно пахнущее мыло, да ещё и местного производства, стало предметом разговоров. Через две недели пошли первые заказы, а затем и повторные.
К концу второго месяца мыловаренный цех вышел на стабильный режим. Мы производили в неделю около тысячи фунтов простого мыла и две-три сотни — ароматизированного. Подгорный, видя растущий сбыт, активизировался, найдя покупателей даже в Москве. Деньги, вложенные в производство, начали возвращаться. Пусть прибыль от мыла не шла ни в какое сравнение с барышами от казённых консервных поставок, но это был стабильный, надёжный, растущий поток. И что самое главное — он почти не требовал моего постоянного присутствия. Налаженная система работала сама: Арина отвечала за варку, подсобники — за сырьё, Подгорный — за сбыт. Я лишь контролировал качество, сводил баланс и думал о дальнейшем расширении ассортимента — о лечебном дёгтярном мыле, о мыле для бритья.
Жонглировать тремя разными производствами оказалось сложнее, чем я предполагал. Это был не просто управленческий челлендж — это была постоянная смена кожи, маски, образа мыслей. Утром, с Фишером, я был алхимиком и инженером, ломая голову над вязкостью щёлока и стойкостью ароматов. Днём, на консервном заводе, превращался в логиста и жёсткого контролёра, считавшего каждую банку и каждую копейку на транспортировке. К вечеру, разбирая почту от Подгорного и отчёты по спичкам, становился стратегом и финансистом, просчитывая общие потоки капитала. Мозг порой отказывался переключаться, требуя единого, глубокого погружения. Но эта бешеная многозадачность была лучшей тренировкой для главного — для управления колонией. Там вопросы снабжения, производства, обороны, медицины и дипломатии сплетутся в один тугой, невероятно сложный узел. Здесь, в Петербурге, у меня была возможность набить руку, совершить ошибки и исправить их с относительно малой кровью.
Как-то раз, подписывая накладную на поставку партии лавандового мыла в Москву, я поймал себя на мысли, что уже не чувствую себя актёром, играющим чужую роль. Привычки, жесты, даже манера чуть растягивать слова, как это делал Олег Рыбин-старший, — всё это стало органичным. Павел Олегович Рыбин перестал быть костюмом. Он стал мной. Его семья — моей семьёй. Его дела — моим дыханием. Но где-то очень глубоко, под всеми этими наслоениями ответственности, планов и счётов, всё ещё тлел тот самый огонёк — тоска Алексея Дмитриевича по настоящему риску, по головокружению от неизвестности, по тому самому «большому приключению», ради которого я, по чудовищной иронии судьбы, и оказался здесь. И каждый новый успех, каждая заработанная тысяча рублей не гасили эту тоску, а лишь подбрасывали топлива. Они были не самоцелью, а ступенями. С каждой из них всё отчётливее был виден тот далёкий берег.
Я подошёл к карте, приколотой на стене. Теперь это была не абстракция, не мечта. Это был рабочий чертёж. Я уже видел не просто изломанную линию побережья Калифорнии, а конкретную бухту, защищённую от ветров, где станут на якорь мои корабли. Видел пологий, поросший дубами холм, где будет заложен первый дом — не фактория, а именно дом, с фундаментом на века. Видел поля дальше по долине и людей, которые будут на них работать — не крепостных, а вольных поселенцев, связанных со мной не страхом, а общим договором и общей мечтой.
Однажды вечером, подсчитывая в кабинете общую прибыль от всех предприятий — спичек, консервов, мыла — я с удовлетворением констатировал, что общий капитал, доступный для главной цели, наконец перевалил за отметку в двадцать тысяч рублей. Это была уже серьёзная сумма. До тридцати, необходимых для уверенного старта экспедиции, оставалось не так далеко. И времени до следующей навигации, до будущей весны и лета, было ещё достаточно.
Глядя на пламя свечи, я чувствовал не эйфорию, а спокойную уверенность. Каждый
