Выжить в битве за Ржев. Том 5 - Августин Ангелов
Старшина хохотнул своей нелепой солдатской шутке, повернулся и пошел дальше.
Потапов переглянулся с молодыми.
— Женщина старшая по медицине? — переспросил Харитонов. — Среди десантуры? Что-то я, Палыч, о таком не слышал.
— Бывают такие, — сказал Потапов. — Я видал. Есть санитарки посмелее мужиков. Пойдемте, не заставляйте ждать эту бабу.
* * *
Клавдия по-прежнему сидела на бревне и пила чай из жестяной кружки, но теперь у ее ног сидел Рекс и внимательно смотрел на подходящих узников. А рядом бродили еще две немецкие овчарки, которые еще вчера кидались на военнопленных. Но теперь они поджали хвосты и никого не трогали, косясь на нового вожака стаи, который загрыз прежнего у них на глазах.
— Фельдшер Потапов и санинструкторы Шалимов и Харитонов по вашему приказанию прибыли, — проговорил Потапов, останавливаясь в трех шагах.
Клавдия подняла голову. Она внимательно окинула взглядом этих троих: старого, прихрамывающего, но держащегося прямо фельдшера; и двоих молодых, почти мальчишек, темноволосого и рыжего, глазеющих на нее голодными глазами. Все трое — в рваной одежде с запекшейся на ней кровью раненых.
— Садитесь, — сказала она, указав на бревно рядом. — Рассказывайте. Кто, откуда, где служили, когда попали в плен?
Они сели. Потапов — тяжело, с кряхтением. Шалимов и Харитонов — осторожно, будто боялись, что их прогонят.
— Я, значит, Дмитрий Павлович Потапов, — начал старый фельдшер. — Из Свердловска. За плечами — две войны, не считая этой. В Империалистическую служил на санитарном поезде. В Гражданскую был старшим фельдшером артиллерийского полка. Много лет проработал в больнице. С самого начала этой войны с Германией пошел на фронт добровольцем. Попал в окружение, потом — в плен. Здесь, в лагере, — он кивнул в сторону бараков, — организовал лазарет. Из ничего. Подручными средствами людей мы спасали. Сколько могли.
— Аж двести тридцать человек за зиму выходили, я учет вел, — вставил рыжий. — Дмитрий Палыч — золотые руки. Он нам все премудрости показывал, обучал по ходу дела, как раны зашивать, как ампутировать, как кишки вправлять.
— Не вправлял я кишки, — строго сказал Потапов. — Осколки извлекал. И то не все. Инструментов не было, только ножи. Даже пинцета нормального немцы не давали.
— А вы как здесь оказались? — спросила она у молодых.
Темноволосый парень ответил:
— Я Сергей Шалимов, санинструктор. Призван в июле сорок первого. Прошел курсы при госпитале в Саратове. Попал в плен под Ржевом в январе. В этом лагере — с середины февраля.
— Василий Харитонов, — представился рыжий. — То же самое. Только курсы в Свердловске. И попал в плен раньше — в октябре еще под Вязьмой, как наш Палыч.
Клавдия слушала внимательно, не перебивая. Она смотрела на их руки — у Потапова пальцы длинные, цепкие, как у настоящего хирурга, у Шалимова — свежие ожоги, видно грелся слишком близко к огню. У Харитонова — пальцы короткие, толстые. Явно не хирург.
Клавдия устало кивнула.
— Ладно. Поверю на слово.
Она допила чай, встала, повела их в барак, где лежали раненые. Там Клавдия дала указания:
— Работайте, как работали. Все трое. Потапов — за старшего в лазарете. Нужно будет быстро осмотреть всех освобожденных, определить годных к дальнейшей службе. Раненым, тем, кто может идти — помочь выстроиться в колонну. Тем, кто не может — организовать волокуши. Я оставлю вам половину своих медикаментов, запасной комплект инструментов и перевязочный материал.
— А вы? — спросил Потапов, глядя на ее уставшее лицо.
— А я — с отрядом, — ответила Клавдия. — Мы идем дальше.
Фельдшер спросил:
— Как же мы без вас? Немцы снова нас здесь в плен возьмут. Или убьют.
Она объяснила:
— Скоро сюда подойдут партизаны. Вас и раненых заберут с собой в лес. Ветров с ними уже связался.
* * *
Павел Ветров сидел на каком-то ящике, расположив рацию перед собой еще на одном — из-под минометных мин. Антенну на скорую руку подняли повыше, закрепив на одной из пулеметных вышек. Помощники, двое молодых связистов из его взвода, — Щукин и Горелов, — уже растянули провод, как надо. Ветров сверился с часами и с новыми таблицами частот и позывных, выданными ему Угрюмовым перед рейдом. Он включил рацию за пару минут перед сеансом связи, чтобы лампы внутри аппаратуры успели разогреться и выйти на устойчивый тепловой режим. И, в то же время, чтобы не тратить заряд батарей на большее время работы рации.
Ветров покрутил настройки, поймал волну. В наушниках шипело и трещало, но что-то пробивалось далеким голосом:
— … «Кречет»… «Кречет», я «Беркут»… Прием…
— Есть! — Ветров оживился, подкрутил настройку, проговорил в микрофон. — «Беркут», я «Кречет». Слышу вас!
«Беркут» — таким был новый позывной Жабо, того самого майора НКВД, который командовал партизанским полком. Ветров регулярно связывался и с ним, не только с Казанкиным и с Угрюмовым. Через Жабо шла связь с партизанами, потому что его штаб партизанами в этих местах и командовал.
— «Кречет», как вы? — спросил связист из штаба Жабо.
Ветров ответил условленным голосовым шифром:
— Успешно. Точка под контролем. Ждем вашу посылку.
— Понял вас, «Кречет», — ответил радист Жабо. — Ждите. Примите сообщение: Альфа. Два. Три. Повторяю: Альфа. Два. Три.
— Принял.
— Конец связи.
Голосовой шифр в конце означал, что помощь идет. Ветров подозвал Щукина, приказав ему:
— Беги, передай майору Епифанову, что обоз с партизанами будет здесь через два-три часа.
«Хорошо, что есть связь, — подумал Ветров. — Без нее мы бы в этих лесах пропали, как слепые котята».
* * *
И тут в небе загудело. Сначала звук был далеким, едва различимым — как гул пчелиного роя за горизонтом. Но он нарастал, становился плотнее, тяжелее, неумолимее. Это был гул смерти, летящей на крыльях с черными крестами.
— Воздух! — заорал первым пулеметчик из взвода Панасюка, поставленный дежурить на вышку.
По всему лагерю командиры орали команды:
— Рассредоточиться! Залечь! Быстро!
Немецкие самолеты подлетали вместе с рассветом. Солнце только-только вылезло из-за леса,
