Живи и ошибайся 2 - Дмитрий Соловей

не так сказал. Мужчина его начал избивать прилюдно. Бил кулаками довольно сильно. Когда парень упал, то добавил ногами. Никто не вмешивался и останавливал. Такие избиения младших по должности дело обычное.

Мы с Лёшкой было сунулись, но Куроедов остановил, кратко пояснив, чем может обернуться заступничество. Парень потом выбрался из-под лавки, куда его загнал пинками начальник, и, кланяясь, поблагодарил за науку. Дальше сел рядом с возницей и продолжил путешествие с чиновником.

В другой раз мы наблюдали сцену жестокости, но уже не по отношению к человеку, а к коню. Чиновник был другой, а повадки схожие. Пользуясь тем, что лошади почтовые, он вначале избил животное, а после приказал умертвить. Чем уж ему не угодил конь, мы так и не узнали. Снова Куроедов отговаривал вмешиваться, мол, кому надо разберутся, деньги господин заплатит.

Соседа подобные сцены ничуть не удивляли. Помещики в это время подвергают крепостных крестьян более серьёзным наказаниям за самые мелкие прегрешения, и сам Куроедов отнюдь не ангел во плоти. Пусть и сократил свой гарем, но крепостных крестьян за людей не считает.

Наверное, я никогда не привыкну к этой стороне жизни в девятнадцатом веке. Идти против системы бесполезно, пополнять число ссыльных в Сибирь у меня нет желания.

Так что сосредоточился на том самом прогрессорстве. В Петербурге своеобразную диверсию мы уже устроили, теперь на очереди был Московский университет, с профессорами которого уже доводилось сталкиваться. Люди эти вполне просвещенные. Я им чуть позже периодическую систему химических элементов подкину. Пока же пусть наш медицинский справочник почитают.

Куроедов согласился не продавать в Москве книги, а сделать подарки, присовокупив к каждому экземпляру адрес. Ну-ну. Скандал в медицинской академии ничему его не научил. Медики во все времена были самыми консервативными из учёной братии. Ох и забросают они письмами Куроедова! Хотя… возможно, на это и был расчет. Сбылась мечта заурядного помещика — стал более известным, чем покойный папенька. Есть чем прихвастнуть перед соседями.

Пока же до тех соседей ехать и ехать. Мне казалось, что я давно привык к неустроенному быту девятнадцатого века, но, как оказалось, это я просто весной не ездил на дальние расстояния. Возницы, пообщавшись на станциях со служивым людом, рассказывали, что в сухую погоду почтовые лошади даже по ночам везут путешественников. Якобы пятьсот вёрст за трое суток преодолевают. Несильно я верил в эти сказки, но был согласен, что со сменными почтовыми лошадьми мы бы продвигались гораздо быстрее.

Пока же преодолевали путь под дождём и в грязи. Последняя была кругом и везде. Отсыревшая одежда не успевала к утру просохнуть, приходилось надевать влажные вещи и сырые сапоги. Лёшка с Куроедовым простыли и дружно выискивали в справочнике симптомы самых невероятных болезней. Попутно пытались чем-то лечиться. Я им в Покрове прикупил мёда и прополиса. Цены явно были завышены раза в два, чем в Самарском регионе. Но всё лучше, чем слушать нытьё Куроедова об отсутствии лекарств.

Меня насморк и прочие симптомы простуды обошли стороной, зато выскочило несколько фурункулов. И в таких неудобных местах, что дамам я их не стал бы демонстрировать. В результате в карете сидеть мог на одном полупопии, а ночью спал только на животе, поскольку спина и шея были покрыты гнойниками.

Лёшка предлагал их вскрыть, но я не рискнул. Ещё какую заразу в организм занесу. А фурункулы из-за сырости не проходили. Не успевали одни сойти, как на том же месте вскакивали новые. В общем, сплошное мучение и плохое настроение.

Результат нашей поездки в Петербург уже не выглядел так чудесно, как казалось до этого. Тыранова убили, картину мы отдали бесплатно в дар, гувернёра сыну я не нанял. Из сомнительного приобретения только дед в тушке Пети. Он как раз был всем доволен. С радостью туриста рассматривал все, мимо чего мы проезжали. Мне приходилось отвечать на многочисленные вопросы деда, поскольку ехали в одной карете. Всех сопливых и кашляющих разместили во второй, где секретарь Куроедова ухаживал за хозяином и Алексеем.

Первые три дня беседовать с дедом было интересно. Он рассказал, как перемещал сознание. Как вычислял что-то там и мастерил, используя искусственные рубины, искал по архивам подходящее тело, лично нашёл могилу и даже тёмной ночью её раскопал. Зачем это ему понадобилось, я так и не понял. В результате всех манипуляций дед сумел переместить сознание. Не иначе магия какая. Разумного объяснения этому феномену я не находил. Вернее, никак не мог понять, как именно деду удалось занять именно выбранное тело. Дед пояснял, причём такими словами, где русскими оставались одни предлоги. Остальное было из мира фантастики с какими-то импульсами, резонансами и прочими терминами.

Потом я стал уставать от общества деда. Вечерами развлекался тем, что писал книгу для Лизы, а днём откровенно скучал. Ждал с нетерпением, когда мы до Казани доедем и повернём на юг. Конечно же, слушал нескончаемые байки Куроедова и задумывался на тему того, как объединить все сплетни соседа в отдельное издание. Порой он рассказывал довольно познавательные истории.

К примеру, в селе Полдомасово Ксенофонт Данилович припомнил, что перешло оно в наследство сыну Егора Ивановича Кроткова — Степану Егоровичу.

— Жену свою любил безмерно, — повествовал Куроедов. — Деток двадцать душ народили.

Невольно я содрогнулся, представив такую толпу детей. Понятно, что долгими зимними вечерами помещикам особо заниматься нечем. И уж если жену любил, а не девок дворовых, то понятно откуда такое количество детей. А как содержать их? Словно подслушав мой вопрос, Куроедов продолжил:

— Часть отрядов, что гоняла разбойника Пугачёва, как раз через наши места шла. И надо же такой оказии случиться, что разбойники с награбленным добром в усадьбе Кроткова встали.

Оказалось, что помещик Кротков не только жену и детишек любил, но и с крестьянами был добр. Те его укрыли от мятежников. Потом пришли войска государыни и разбойников перебили. А по сараям и клетушкам хозяйства Кроткова остались припрятанные бочонки с серебром и золотом. Что-то помещик вернул разграбленным церквям и монастырям, что-то императрице отправил. Себе оставил тысяч триста. Но Куроедов не верил в эти официальные данные.

— Мульон, не меньше, — с горящими глазами озвучил он сумму всех богатств Кроткова.

На эти деньги Кротков начал активно скупать земли в Симбирской губернии, обустроил свою усадьбу. Не забыл о церквях и приходах. Попы деяния помещика благословили и помогли с выкупом владений в Подмосковье, а затем и в Москве. Деловые качества помещика сама Екатерина II оценила. Предположу, что государыня не вникала, как именно помещик смог от трехсот душ крепостных получить десять