Режим бога — 3 - СКС

прижимал её голову к своей груди и осторожно гладил ладонью ещё не поседевшие волосы.

И в этот момент НАКРЫЛО…

— Бесполезно, — дежурный реаниматолог, делавший непрямой массаж сердца, выпрямился и поправил растрепавшиеся волосы, — мне жаль…

Он отошёл от маминой кровати, а я встал рядом и бездумно гладил ставшие седыми за время болезни волосы, до тех пор, пока санитары не прикатили из морга громыхающую каталку.

Дичайшим усилием воли я пытался сдержаться. Но это же мама… она сразу почувствовала неладное и подняла на меня глаза…

А к Романову я ездил вчера…

Встрече традиционно предшествовал звонок помощника Первого секретаря Ленинградского обкома:

— Как твои дела, Витя?! Как успехи в школе?! — мягкий баритон Виктора Михайловича излучал симпатию и расположение, но я был начеку — поблагодарил за заботу и отбрехался, что все хорошо… включая ("мать её"!) учебу.

— Вот и славно! — Жулебин обрадовался моим успехам в учебе так, как-будто от этого зависел "мир во всем мире".

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Григорий Васильевич вернулся из отпуска с Рижского взморья и готов выкроить минутку для нашей встречи.

— Когда ты сможешь? — деликатно поинтересовался мой тезка.

И услышав, явно ожидаемое, "в любое время" сообщил, что машина "подойдёт" за мной через 20 минут…

Под тяжёлым взглядом Романова сушка застревала у меня в горле.

— Григорий Васильевич, — попытался оправдываться я, — всё равно Ленинград остаётся моим родным городом… и я всегда буду помнить, кто первым меня поддержал и помог… и даже жизнь, наверное, спас…

Помогло мало… если помогло, вообще. Романов продолжал смотреть тяжелым давящим взглядом. "Кто кого пересмотрит" с членом Политбюро я, благоразумно, устраивать не стал и отвел взгляд в сторону.

В огромном кабинете Первого секретаря в Смольном я был впервые. Стены обшиты полированными панелями, окна от потолка до пола, белоснежные шторы всборку, многочисленные шкафы с книгами и, преломляющая свет неисчислимыми гранями своих подвесок, гигантская хрустальная люстра под пятиметровым потолком.

Я снова посмотрел на хозяина кабинета.

— Тебе чего не хватало? — тон Романова, однозначно, записывал меня в "иуды".

"Э!‥ Стопэ! Так не пойдет! Надо срочно менять расклад…".

— Да, все у меня прекрасно было! — горячо запротестовал я, — Когда Юрий Михайлович предложил переехать в Москву и сказал, что при МВД организуют ансамбль "под меня", я ведь сказал, что надо подумать и сразу позвонил вам. А Виктор Михайлович сказал, что вы в отпуске… А там время поджимало… И ответа требовали…

Я "сник" под конец своей тирады и закончил совсем упавшим голосом:

— Они студию звукозаписи для ансамбля купили… за границей… сам Леонид Ильич разрешил…

Романов насторожился:

— При чем тут Леонид Ильич?

«Угу… Ну, кто сказал, что неинтересно играть, когда "знаешь прикуп"?! Вдвойне интересно! Потому что волнения меньше и можешь насладиться процессом…»

Далее "переживая и запинаясь" я вывалил Романову всю историю про "комсомольскую" песню и про то, как ее услышал сам Брежнев.

Первый секретарь задумался, правда не надолго:

— Вот видишь! Про комсомол ты песню написал, а про свой родной город? А?! — и он обличительно ткнул пальцем в моём направлении.

Я вскинул голову и зачастил скороговоркой:

— Еще летом написал, Григорий Васильевич! Про блокаду… как раз к годовщине снятия… А недавно меня в комсомол приняли и я тоже… к годовщине…

Я преданно ел Романова глазами. Тот потихоньку смягчался и взгляд из презрительного превратился в просто сердитый. Все-таки, упоминание личного участия Брежнева, преломило его восприятие моего "предательства".

Фамилию Щелокова я специально ни разу не упомянул, поскольку тут у меня были далекоидущие планы. А Чурбанова не жалко, семейные связи с Леонидом Ильичом защитят его от кого угодно.

— Понятно… Ну, показывай, что к блокаде насочинял… Магнитофон, ведь, для этого притащил… — буркнул Романов отпивая уже остывший чай.

"Сонька" еле слышно зашуршала и раздались первые гитарные аккорды:

В пальцы свои дышу -

Не обморозить бы.

Снова к тебе спешу,

Ладожским озером…

Песню мы записали с голосом Завадского. Все, вроде бы, просто было… Текст перед глазами, мелодия немудреная… А записывать пришлось в несколько заходов — голос от волнения срывался. Это мне Клаймич потом рассказал.

И Зацепин высказался — "А с виду и не скажешь, что парень ТАКОЕ мог написать…".

Ну, это мне, видимо, за костюм и стрижку…

Фары сквозь снег горят,

Светят в открытый рот.

(Голос Завадского стал уходить вверх и в нем появился хрип.)

Ссохшийся Ленинград

Корочки хлебной ждет.

У Романова заходили желваки.

Вспомни-ка простор

Шумных площадей,

Там теперь не то -

Съели сизарей.

(Колин голос перешел почти к речитативу шепотом.)

Там теперь не смех,

Не столичный сброд -

По стене на снег

Падает народ -

Голод.

(Романов опустил голову.)

И то там, то тут

В саночках везут

Голых.

(буквально, вырвал из себя последнее слово Завадский.)

Не повернуть руля,

Что-то мне муторно…

Близко совсем земля,

Ну что ж ты, полуторка?‥

Ты глаза закрой,

Не смотри, браток.

Из кабины кровь,

Да на колесо —

ала…

Их еще несет,

А вот сердце — все,

Встало…

Романов сломался. Не поднимая головы, он встал повернулся ко мне спиной и отошел к окну.

У Зацепина я не присутствовал — учился (бля!), поэтому влиять на процесс не мог. Но у нас была плохонькая запись этой песни в исполнении Сергея из "Аэлиты" — а вот ее писали под моим непосредственных "художественным руководством".

Надо отдать должное, и Клаймичу и, тем более, Завадскому, они не стали ничего менять, а просто скопировали один в один, вплоть до последней интонации.

«Всё правильно… Нужно высокое чувство меры, чтобы ничего не улучшать, когда не надо…»

"Дорогу жизни" я впервые услышал в лихие годы "перестройки" на "Музыкальном ринге". Была тогда такая программа на Ленинградском телевидении. И навсегда запомнил и эту песню, и те томительно долгие секунд пять тишины, которые стояли в студии, прежде чем раздались первые хлопки.

Больше публичного исполнение этой песни я не слышал никогда,