Татьяна Апраксина - Послание к коринфянам

Позвонил домой... я так и предполагал. Он позвонил домой и сказал, что намерен защищать себя и "своего придурка". И, видимо, высказался очень убедительно. Но вместо того, чтобы спрятаться, родня кинулась предупреждать союзников и принимать ответные меры. Так что когда госпожа Фиц-Джеральд добралась до Комитета, там уже наверняка были обеспокоены общим внезапным шевелением - и решили, что против них готовят путч. И прыгнули сами, на опережение. Честное слово, если бы господин директор и госпожа наблюдатель сделали это намеренно, это была бы блестящая операция. Не вполне своевременная, совершенно неэтичная, но блестящая. И Совет ее так и расценит. Три телефонных разговора, ни слова лжи... а число игроков на поле сократилось на четверть, если не на треть.

- В ближайшее время вам скажут, что вы не пытались предупредить свое семейство, а нарочно его спровоцировали, работая на пару с мисс Фиц-Джеральд. Провокация - и заранее подготовленный второй этап действий.

- Да пусть говорят, - машет рукой гость. - Дома... да какой это к черту дом? В общем, я внятно сказал, что им лучше прекратить все, что начали. Меня послали очень далеко. В этом эпизоде я знаю, что и зачем делал, а как это назовут - какая мне разница...

Да какой это к черту дом... Да, господин де Сандовал. Вот это вы распробовали правильно.

- А вот тут вы совершенно правы. Но это относится и ко всему остальному. Вы знаете, что и зачем делали - и знаете, где ошиблись. В эту ловушку вы больше не попадете. Кстати, о ловушках. Господин директор, вам не за что извиняться передо мной - у вас были и есть основания, вполне серьезные, несмотря на небольшой калибр. Но объясните мне, почему вы считаете допустимым атаковать господина Щербину при каждой возможности?

- Вы имеете в виду мои вчерашние слова? Но... я просто объяснял, как рассуждал. И заранее извинился.

- Господин директор, а вы пробовали представить себе, как были восприняты эти рассуждения?

Передо мной он извиняется...

- Нет. Не знаю. Я слишком плохо понимаю, как устроено это совершенно аморальное существо, и не в состоянии вообразить, чем именно его мог задеть тот факт, что я не собирался решать при его помощи... - господин директор объясняет слишком быстро, наконец, путается в оборотах и тормозит. Привык говорить четко и внятно, отслеживая правильность построения фраз.

- Как это вы только что сказали? "По убеждению, что я-то имею право судить, поскольку сам никогда ничего подобного не сделал и не сделаю." Простите, господин директор, вы мне очень напоминаете человека, который бьет защищающую его собаку за то, что она, к несчастью, не той породы. Бьет, точно зная, что его-то собака не укусит никогда.

- Но он же действительно... совершенно и безнадежно... Вы же его планы видели! Если бы он не равнялся на Франческо, мы бы тут имели... - вскидывается гость. - Вы же понимаете, что это до первой возможности сделать по-своему.

Спасибо. Это был хороший совет. Подобное - подобным. Если получится, полегчает всем, хотя и не сразу. И как хорошо, что основное правило не требует чувств. Только понимания и действий. Определить волю - и исполнить ее. Если будет на то милость, в совершенстве.

- Простите меня, господин де Сандовал. Я был неправ. Вы не учитель. Учитель на вашем месте спросил бы себя, почему совершенно и безнадежно аморальный человек пытается равняться на господина Сфорца... а не, скажем, на меня. Учитель на вашем месте давно понял бы, что возможность сделать по-своему у господина Щербины была всегда. Учитель спросил бы себя, откуда у него взялась вполне бредовая фантазия, что господин Щербина, талантливый и ответственный профессионал, причинил бы семейству де Сандовал и окружающему миру больше вреда, чем его собственные безграмотные панические действия. Учитель, в конце концов, задумался бы над тем, как он может исправить ситуацию... если он находит ее настолько нестерпимой.

- Он не подросток, чтобы ему объяснять, что хорошо, что плохо! - Это последнее сопротивление. Далее де Сандовал приобретает вид человека, которому дали четыре оплеухи подряд. Прикусывает губу, стучит кулаком по ладони. Старается удержать себя в руках. Нет, шуметь и буйствовать он не будет. Но что делать с собой в подобной ситуации - не представляет совершенно. Дошло, кажется. И, наверное, именно подобного гостю для полного счастья и не хватало.

- Он не подросток. Он человек, с которым совершенно бездарно обошлись в высшем учебном заведении. - В школе, скорее всего, просто не заметили. Он там, наверное, выстраивал себе уровень допустимого по среднесемейному. Чтобы не огорчать родителей. С учителей спрос невелик, когда у тебя в классе 15-20 человек, очень многое можно пропустить. А вот в университете... бессовестные люди.

- Да я сейчас понимаю, что мне нужно было не сочинять планы, а просто пойти к нему... И что был неправ, тоже понимаю. Ничего бы он не сделал, особенно, если точно поставить задачу. Вы ошиблись в другом, я не знаю, на что способна эта собака. Точнее, на что она все-таки не способна, это важнее. Я не знаю, кто ее так учил. Знал бы - руки бы оторвал...

- Тут я с вами полностью солидарен...

Ну вот, теперь он начнет думать над проблемой, а через час-полтора вспомнит, что у него еще есть школа и что он этой школе очень нужен, вне зависимости от того, насколько он теперь соответствует собственным белокрылым стандартам...

- Господин де Сандовал, идите спать. Долго и крепко. До заседания Совета здесь уже не будет ничего интересного, к нашему общему счастью.

- Да... я хотел бы пока уехать. Но мне совершенно неудобно просить вас еще и присмотреть за юношей... - А вот это уже трансмутация металлов в чистом виде. Потому что еще позавчера господин де Сандовал с удовольствием отгородил бы Алваро от меня метрами этак четырьмя армированного бетона.

- Я вряд ли смогу уделять ему достаточно времени - но я пристрою к нему кого-то из персонала и буду проверять.

- Меня это здоровое любопытство выздоравливающего, конечно, радует - но ужас же, - жалуется гость, поднимаясь. - На четыре обвинения везде залез.

- Господин де Сандовал... мне жаль вас разочаровывать, но Васкес был таким всегда. Сейчас он просто чуть менее активен, чем обычно. И благодарите Бога, что вы делите роль утки-матери с господином Сфорца.

- М-менее? - давится воздухом директор. - Да, кстати... я же вам так и не сказал. Я с ним поговорил - и я так понимаю, что за то, что это чудо уцелело на базе Черных Бригад, нужно благодарить вас?

- Существенно менее. Да, я сказал Эскалере, что мальчик - замечательный материал для внедрения, и что я его беру. Он сначала удивился, потом посмотрел немного на наши занятия и поверил. Тут бы любой поверил.

- Спасибо. Он всем тут очень полезен... и не в силу своего секретарства.

- Не за что, - учитывая обстоятельства, совершенно не за что. От Эскалеры его спас я, а вот от меня Васкеса спасло исключительно чудо Господне. - Что вы имеете в виду? То, что господин Сфорца вспомнил, наконец, сколько ему лет?

Де Сандовал изумленно встряхивает головой:

- Хм. Это до меня как-то и не доходило. Нет... просто мы тут почти поголовно страдаем туннельным зрением. Наследственным. Вчерашнее - хороший пример. Я думал о своем семействе, о Сфорца, о Совете... а что кто-то взорвет вычислительный центр, а кого-то уволят - нет, ни разу. А Алваро - такое живое напоминание о том, чем мы вообще занимаемся. Чем должны заниматься.

Те, кто платит самую высокую цену за наши... проекты, наши решения, ошибки, мгновения паники.

- Вы помните, большей частью. Просто не всегда осознаете.

А напоминать, что вы еще и способствовали, как могли, заморозке банка, через который проходит 75% средств корпорации, я не буду. Если господин Сфорца не счел нужным, то мне тем более не следует. Равно как и напоминать господину Сфорца, что если бы он соблаговолил выслушать своих близких, а не продавливал идею немедленной эвакуации, у господина де Сандовала не возникло бы непреодолимое желание отвести угрозу любой ценой... между собой они разберутся сами и потом.

- Если бы... Спасибо. Перед Максимом я извинюсь... обязательно.

Максим

Самые простые, вхруст заигранные вещи могут быть необыкновенно хороши, если случаются вовремя и к месту. Обычный, привычный, ставший фоном большой открытый бассейн, утренняя норма - но если утро началось в 4, собственно, утра, а до рассвета еще есть время, и вода - слегка прохладная, морская, мерцает в полутьме, и горит только пара фонарей... Привычное выходит из фона, ощущается остро и свежо, как в первый раз. Луна, ветер, ночные птицы, соленый привкус воды, шелест странно тяжелых листьев, крупные и чужие звезды, а уходишь на глубину - и не можешь найти дна, и тогда просто паришь в тихом космосе невесомым эмбрионом...

Всего-то и нужно - получить приказ выспаться, встать, когда сам захочешь, в 4, когда засыпают даже самые ярко выраженные совы корпорации, а жаворонки еще не проснулись. Одиночество в воде - самое правильное из известных состояний. Когда выныриваешь наружу, ощущаешь пустоту и тишину, а в воде - никогда. Может быть, потому, что вода - океанская. Из нее вышло все живое. Не-пустота, на физико-химическом уровне. Нужно спросить господина Сфорца, что он думает о теории памяти воды. В этом он должен разбираться значительно лучше, чем в организации провокаций в прямом эфире. Хотя в случае начальства ни за что нельзя поручиться. Он собирается показать Совету козу. Идет коза рогатая... и ведь забодает наверняка.