Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Это было — частное. Не служебное. Я ехал к Линевичу не на смотр и не на инспекцию. Я ехал к нему — поговорить с человеком, с которым нам в ближайшие месяцы предстоит держать судьбу страны на двух парах плеч. Прежде чем разговор пойдёт о картах и о войсках, нужно было — посмотреть друг другу в глаза.

Я думал также — о Кондратенко. С Кондратенко я лично знаком не был вовсе. Я о нём знал — по двум источникам. Первый — служебный: формуляр, отзывы, переписка через Селиванова и Линевича. Второй — мой собственный, тот, который я никому не показывал. По моей советской памяти Роман Исидорович Кондратенко был — лучший русский генерал той войны, душа обороны Порт-Артура, человек, который в декабре девятьсот четвёртого года погиб от случайного снаряда в форту номер два, и после смерти которого крепость продержалась — двадцать дней, не больше. Сейчас он был — у меня в Артуре, поставленный туда полтора года назад моим окольным ходом через Селиванова и Куропаткина. И мне предстояло — встретиться с ним лично. И встретиться так, чтобы из этой встречи у него потом, после, осталось — то, что мне нужно: чтобы он мне верил. Без этой веры — он от меня бы не принял ни одного намёка, ни одного частного письма, ни одной просьбы «прошу Вас, обратите внимание на форт номер два, особенно на крышу казематного покрытия».

Кондратенко был мне — нужен живым. Нужен живым не только для Артура. Нужен живым для всего, что у меня дальше — для пятого года, для шестого, для двенадцатого, до которого, если мне даст Бог дожить, мне без таких людей не дойти.

Я лежал на диванчике в вагоне, смотрел в потолок и считал в голове. Если у меня будет жив Кондратенко — у меня в новой России будет — военный наркомат. Если у меня будет жив Макаров — у меня будет — морской. Если у меня сохранится Линевич — у меня будет — фронт, на котором эти два наркомата обкатываются в деле. Если у меня будет — Северцов, Селиванов, Чичагов, Кречетов — у меня будет — администрация, разведка, штаб, медицина. Если у меня будет, наконец, Гольдман и тот круг, который он мне дал — у меня будет — партийная подушка, на которую всё это уляжется.

Это, если перевести с моих внутренних расчётов на язык простой, — было то самое, ради чего я тут. Я ехал в Харбин — собирать людей, не войска. Я ехал — за Линевичем как за человеком. Через два месяца, может быть, через три — поеду за Кондратенко.

В Харбин мы пришли вечером третьего февраля.

Харбин в эту зиму стоял большой, шумный, в чёрных дымах от множества печных труб. За три года, прошедшие с моей последней поездки, город вырос — нельзя было узнать. Каменные дома в три и в четыре этажа, по-русски крашенные охрой и зелёной краской, длинная Большая улица с лавками и с конторами, гостиница «Гранд-Отель» на углу, с электрическим освещением (электричество! здесь, в маньчжурской степи, на нашей частной дороге, у нас раньше, чем в иных уездных городах империи), русские извозчики на широких розвальнях, китайские носильщики у вокзала, в подбитых ватой куртках, шумные базары на боковых улицах. Городок при станции стал — городом.

На вокзале меня встречал — сам Линевич.

Я его, признаюсь, не ожидал увидеть на перроне. Линевич — командующий Маньчжурским корпусом — формально не обязан был выходить встречать генерал-губернатора другого края на вокзал; ему по чину достаточно было прислать офицера. Но он вышел. В шинели, без всяких знаков, в обыкновенной фуражке с красным околышем. Стоял у входа в вокзальное здание, в стороне от толпы.

Я вышел из вагона. Подошёл.

— Николай Петрович.

— Николай Иванович.

Мы пожали руки. Долго пожали — не в служебном смысле, а в человеческом. Линевич за прошедшие месяцы тоже похудел и постарел: лицо у него обтянулось, под глазами появились тёмные круги. Но рукопожатие было крепкое, спокойное, без всякой нервности.

— Поедем ко мне, Николай Иванович. Я Вам подготовил квартиру у себя в штабе. Ужин будет через час.

— Поедем.

Северцов выгрузил наши вещи. Денщик Линевича — молодой костромской парень с круглым лицом — погрузил их на сани. Мы сели в Линевичевские большие сани, накрытые медвежьей полостью. Поехали.

По дороге к штабу — он стоял в большом каменном доме на Большом проспекте, в трёх кварталах от вокзала — мы почти не говорили. Линевич показал — где казармы Восточно-Сибирского полка, где госпиталь, где штаб охранной стражи. Я кивал. Через десять минут приехали.

Дом штаба был — двухэтажный, каменный, с высокими окнами, с двумя часовыми у крыльца. Они отдали честь. Линевич ответил. Мы поднялись по широкой каменной лестнице на второй этаж. Линевич провёл меня в большую комнату с окнами на улицу — это была моя квартира на время приезда. Чисто, тепло, с печкой, с двумя кроватями (для меня и Северцова), с письменным столом у окна, со свежей водой в кувшине, с большой связкой свечей в подсвечнике.

— Устройтесь, Николай Иванович. Через час — ужин в моей квартире, на третьем этаже. Я приду за Вами.

— Хорошо, Николай Петрович.

Он вышел. Мы с Северцовым переоделись с дороги, умылись, привели себя в порядок. Я надел — обыкновенный мундир, без всяких орденов. Северцов — то же. Через час Линевич постучал.

— Прошу.

Мы поднялись на третий этаж. Квартира Линевича была — простая, без всякой роскоши. Три комнаты: кабинет с письменным столом и стенной картой Маньчжурии, во весь простенок; столовая со старым дубовым столом на восемь персон; и спальня, в которую я не заходил. Стены — деревянные панели, картины — две: портрет покойной императрицы Марии Александровны (Линевич, я знал, был — старый монархист, поклонник её ещё с шестидесятых годов) и литография какого-то немецкого пейзажа, видимо, ему подаренного. Никаких икон. У Линевича дома икон не было — это я отметил.

На столе стояло — закуска по-походному: солёные грузди, селёдка с луком, ломоть отварного языка, маринованные грибы, чёрный хлеб, бутылка водки в графине, мадера в графине помельче, два самовара (один уже кипел, другой ждал). Прислуживал — тот же костромской парень-денщик. На троих было накрыто — мне, Линевичу, Северцову. Северцов чуть смутился,