Борис Толчинский - Боги выбирают сильных

По обычаю, гости ели мало, скорее дегустируя очередное яство или вино, нежели насыщаясь ими; в этом обычае, как полагали аморийцы, состоит важное отличие цивилизованного образа жизни от варварского. Однако индийские мудрецы, относившиеся, согласно аморийской традиции, к варварам, вкушали амброзию и пили нектар не менее благовоспитанно, нежели сыны и дочери Богоизбранного народа, очевидно, стесняясь являть свою варварскую природу столь благородному собранию.

София и Медея восседали за одним столом с князем Галерием и его женой, княгиней Виолой Геллиной. Игра продолжалась: обе подруги излучали доверие и благожелательность, смеялись каждой удачной шутке, в общем, показывали всем и вся, что князь Галерий, как и его отец, был и остается другом юстиновского рода. Предстоящее назначение Галерия архонтом Илифии не обсуждалось, так как выглядело делом решенным.

Лишь однажды произошла заминка, когда князь Галерий, очарованный умом и красотой Медеи, равно как и выявившейся близостью ее к властительной Софии, пригласил Медею в Гелиополь, обещая при этом найти достойное применение ее талантам. София тут же выручила Медею.

— Моя подруга, — вполне серьезно заявила София, — очень привязана ко мне. Но раз вы просите, я думаю, она не станет вам отказывать.

Она приедет в Гелиополь, как только ей для этого представится возможность, и доставит вам, князь, немало неожиданностей!

Виола Геллина с досады прикусила губу, но ее опасения были напрасны, так как смысл слов Софии заключался не в том, о чем она подумала. Медея участвовала в спектакле подруги и постепенно проникалась прелестью игры: безумно приятно ощущать себя кошкой, а их — мышками; особенно приятно то, что они пока не знают, что ты кошка, а они мышки…

Легкий ужин остался позади, наступил черед традиционных представлений. На импровизированную сцену вышли танцовщицы с цимбалами, тамбуринами и флейтами. Это были меднотелые илифийские девушки; наготу их прикрывали полоски золотистого хлопка, струящиеся с головы до пят. Как и все, что называлось аморийской культурой, этот танец вобрал в себя традиции древнего искусства разных народов. В звоне цимбал слышались задорные мотивы Эллады, в мерных ударах тамбуринов — мощь римской державы, в пронзительно-печальном пении флейт — стоны вечных египетских песков, растревоженных жестоким хамсином, «ветром Сета». Танцовщицы убыстряли темп исполнения; их гибкие тела, сначала неподвижные, затем колышущиеся в верхней части, как у индийских мастериц, наконец пришли в движение. Золотые полосы взметались, обнажая медные тела и снова их скрывая. Казалось удивительным, как эти девушки при столь стремительном танце умудрялись удерживать мелодию.

Впрочем, это продолжалось недолго: танцовщицы оставили инструменты, а вместе с инструментами и одеяния свои. В то же мгновение раздались звуки арф, кифар и скрипок — это мужчины в возрасте аккомпанировали своим молодым подругам, которые отныне не пытались играть вакханок; это снова был танец медленный, но и величавый. Не танец даже, а акробатический этюд; тела извивались, принимая порой немыслимые очертания и позы. Вдруг каждая из девушек сложилась в колесо, и эти живые колеса под звуки праздничного гимна покатились прочь из зала. Зрители разразились аплодисментами — как оказалось, преждевременно, потому что «колеса» возвратились, но не одни, а под водительством высокого и стройного юноши в золотом шлеме из солнечных лучей. Стал ясен смысл происходящего — это сам бог солнца Гелиос взъезжает на небосклон на своей волшебной колеснице!

Девушки распрямились на коленях и, обращаясь к играющему бога юноше, запели гимн Гомера:

Свет с высоты посылает бессмертным богам он и людям,На колесницу взойдя. Из-под шлема златого глядя.Страшные очи его. И блестящими сам он лучам.Светится весь. От висков же бессмертной главы ниспадаю.Волосы ярко блестящие, лик обрамляя приятный…

Внезапно юноша-бог поднялся над землей и завис в воздухе, точно как Гелиос. Люди, незнакомые с наукой, которую посвященные называли «искусством галлюцинаций», вытаращили глаза. Им пришлось удивиться еще больше, когда юноша стал перевоплощаться в пылающий шар. Исчезли из виду очертания его фигуры — над сценой, слепя зрителей, нависало подлинное солнце! А девушки, игравшие роль огненных коней и солнечной колесницы, вдруг вспыхнули в пламени небесного костра, как легкие тростинки. Иные гости вскочили с мест, и крики ужаса вырвались из уст.

Однако ни София, ни Медея, ни остальные завсегдатаи театров и цирков, не проявили ни малейшего волнения; глядя на них, ужаснувшиеся гости успокаивались. Это непросто было — смотреть спокойно, как в нескольких шагах сгорают заживо прекрасные девушки! А ведь они сгорали вправду, извививаясь в огне, терзаемые болью. Но, странное дело, не лопалась их кожа, не горели волосы, и пламенные языки как будто не пытали, а ласкали обнаженные тела.

Пылающий шар начал опускаться. Явилась вспышка, и все исчезло вмиг — и шар, и юноша, который этим шаром был, и девушки. На месте, где только что были они, пламенел костер. В костре пылала птица, точь-точь-в-точькак именинница в убранстве солнечного феникса. Точнее, вначале птица не была заметна, затем в глуби костра словно расцвел цветок, и все увидели эту сказочную птицу, оправляющую могучие орлиные крылья.

Родившийся в огне феникс взмахнул ими, подняв хоровод искр, и под восторженные восклицания собравшихся взмыл в воздух. Он сделал круг под потолком, взмахнул крылами снова, и дождь из маленьких золотых перьев просыпался на гостей, убеждая их в реальности происходящего. Пока ошеломленные гости поднимали и рассматривали золотые перья, сказочная птица пронеслась к широкому окну и, незаметно пройдя сквозь стекло, полетела на закат, вослед волшебной колеснице Гелиоса. Некоторые бросились к окну и проводили птицу взглядом — не сон ли это? — а остальные устроили овацию чудесному зрелищу и его творцам.

Ужин возобновился под звуки струнного оркестра. Но теперь гости вставали из-за столов, гуляли с яствами и вином по залу, образовывали группы. Наибольшей популярностью пользовались, бесспорно, София в своем звездном платье и Медея в уборе солнечного феникса. Они только успевали выслушивать изысканные комплименты, извинялись и переходили к другим гостям. Для всякого и всякой у Софии находился ответный комплимент; даже салонной диве Эгине она сказала:

— Не так давно мне удалось добиться возвращения персидского царевича Астиага в нашу великую столицу. И знаете, как? Я написала ему, что он всегда желанный гость в салонах космополиса, не исключая ваш салон. И Астиаг приедет!

Дива Эгина зарделась; почти никто, кроме Софии, не знал, сколь тесно переплелись политика и страсть в похождениях знаменитого персидского сердцееда; почти никто, кроме Софии, не знал, сколь мучительно переживает дива разрыв с царевичем, который, было время, дарил ей самоцветы величиной с куриное яйцо… Эгина, запинаясь, прошептала:

— Вы говорите, он приедет… Когда же ждать царевича у нас?

— Как только первый министр сочтет возможным отослать ему официальное приглашение, — отозвалась София и быстро скрылась среди других гостей, предоставляя знаменитой диве самой додумать остальное.

Медея встретила знакомых по гелиопольскому лицею. Вспоминали ушедшую юность и обсуждали жизнь. Один молодой человек пылко отговаривал Медею возвращаться в Гелиополь, ибо, как он утверждал, талантливым людям при дворе князей Гоноринов выжить невозможно.

— Мне тридцать лет, как и тебе, — с печалью говорил он, — я доктор медицины, но кафедру в гелиопольскому университете отдали старику магистру, который диссертацию писал, когда меня еще на свете не было, и только потому, что ректор наш, тебе известно, боится молодых! Ах, — вздохнул доктор, — какой же молодой я в тридцать лет! O mihi praeterios referat si Jupiter annos[37] — тогда бы я вслед за тобой сюда, в Темисию, поехал; здесь, только здесь можно найти себя!

«Если ты умен, настойчив, осторожен и Фатум благоприятствует тебе», — мысленно уточнила Медея, а вслух сказала:

— Не огорчайся; еще не все потеряно. Я думаю, вслед за Лицинием уйдут сподвижники его, и нам откроется дорога…

Доктор медицины перебил ее:

— Наивные мечты! Галерий весь в отца. Нет, не видать нам должной славы в этой жизни…

— Ну хорошо, а если вдруг случится чудо и ты, к примеру, станешь ректором — что сделаешь тогда?

К концу этой беседы Медея Тамина определила для себя имя нового ректора гелиопольского университета.

Она беседовала с ровесниками и вспоминала недавние слова Софии.

«Времена ленивых старцев отступают, — говорила подруга. — Меня поддержат молодые, они поймут, что власть для них открыта и что они нужны имперскому правительству. Если смогла сделать блестящую карьеру ты — смогут и они». В полной интриг игре за власть являлся некий смысл, и Медея понимала, что этот тайный смысл много важнее средств достижения его; так намечалась цель, и в этой высшей цели рождалось отдохновение даже такой циничной и расчетливой натуры, какой вслед за своей подругой становилась Медея Тамина. Выполняя волю Софии, Медея зондировала своих товарищей-ровесников, и убеждалась в правоте ее — не в частностях, а в целом. Талантливые люди устали от правления одних и тех же лиц, неважно, в Квиринале, столичном храме высшей власти, или в провинциальном университете, — везде, где окостенелая серость подавляет ищущие воли ростки. Медею удивляло, как удалось Софии побороть в себе традиционное мышление юстиновского рода и стать, пока лишь тайно, идеологом и, вероятно, будущим творцом этой своеобразной «революции молодых», как мысленно окрестила предстоящие сражения Медея.