Константин Шильдкрет - Розмысл царя Иоанна Грозного

— Вашему королевскому величеству поможет бальзам рыцаря Эдвин…

Иоанн незаметно высунул из-под стёганого с гривами полога ногу и ткнул лекаря в бок.

— Пшёл ты к басурменовой матери, мымра заморская!

И снова, ещё жалобнее, заныл:

— 3-зубоньки… Миколушка многомилостивой… 3-з-зубы мои!

Дьяк Висковатый припал к колену царя и всхлипнул с мучительною тоскою:

— Аль невмочь, государь мой преславной?

Иоанн поправил повязку, обмотанную вокруг его вспухшего лица, и положил руку на плечо Висковатого.

— Повыгони, Ивашенька, всех их.

Он умильно закатил глаза и, краснея, вдруг попросил по-ребячьи:

— Настасьюшку… Кликни Настасьюшку мою.

Когда пришла царица, в опочивальне никого уже не было, кроме больного.

Анастасия прильнула к жёлтой руке мужа.

— Орёл мой! Владыко мой!

Он нежно обнял её и болезненно улыбнулся.

— И пошто это так? При тебе хворь моя и не в хворь.

Осторожно сняв с точёной шеи своей крест, царица сунула его за повязку.

Холодок золота пробежал мокрицею по щеке и токающе отдался в висках.

Иоанн царапнул ногтями стену и судорожно передёрнулся.

— Помираю!.. Люди добрые, помираю!

Через слегка приоткрытую дверь вполз на четвереньках поп Евстафий.

Анастасия с надеждой бросилась к нему навстречу.

— Сдобыл?

Поп поднялся с пола и хвастливо подмигнул.

— Нам не сдобыть ли?

И, скрестив на груди руки, поклонился царёвой спине. Чуть вздрагивала раздвоенная его бородка, а губы, собранные в сладенькую трубочку, шептали пастырское благословение.

Царь со стоном повернулся к попу.

— Чем обрадуешь?

— Зубом, государь мой преславной! Сдобыл яз, с молитвою, Антипия великого зуб[57]!

Нетерпеливо вырвав из кулака Евстафия зуб святого Антипия, Иоанн сунул его себе в рот.

— Ещё, государь, откровением святых отец, Миколая, Мирликийского чудотворца[58], равноапостола Констьянтина[59], матери преславной его Елены, иже во святых Мефодия и Кирилла, учителей словенских[60]…

Иоанн схватил гневно подушку и швырнул её в лицо Евстафию.

— Никак, усопшего отпеваешь?!

Поп шлёпнулся на пол. Раздвоенная бородка метнула половицы и так оттопырилась, как будто что-то обнюхивала.

— Сказывай без акафистов!

— Иже во святых отец…

— Не дразни, Евстафий… Голову оторву!

— Сказываю, преславной… Сказываю, великой!..

Он перекрестился и привстал на колено.

— Архимандрит ростовской, откровением святых отец, спослал тебе, государь, через меня, смиренного, двадесять милующих крестов иерусалимских.

Не спуская страстного взгляда с икон, царица принимала кресты от Евстафия и обкладывала ими лицо, грудь и ноги покорно притихшего мужа.

Передав последний крест, поп на носках выбрался из опочивальни.

Сильвестр перехватил его в полутёмных сенях.

— Возложил?

Бессильно свесилась на грудь голова Евстафия.

— Зуб-то и не Антипия вовсе…

Иоанн лежал, бездумно уставившись в подволоку, и не шевелился. Левая рука его безжизненно свисла на пол. Мутными личинками шелушились на пальцах подсохшие струпья. По углам губ, при каждом вздохе чахлой груди, пузырилась желтеющая слюна.

— Кончаюсь! Настасьюшка! — прохрипел он вдруг в смертельном испуге и рванулся с постели. — Кончаюсь!..

И, теряя сознание, грузно упал на жену.

Смахивая брезгливо кресты, Лоренцо поднёс к носу больного пузырёк с остро пахнувшей жидкостью.

Иоанн приоткрыл левый глаз.

— Помираю! Зовите попов, — помираю!

Жалко дёрнулся подбородок, и на ресницах блеснули слезинки.

— С Митей почеломкаться[61] бы в остатний раз. С первородным моим!

На постельном крыльце засуетились боярыни и мамки. Захарьин-Юрьин[62] и Висковатый понесли зыбку с младенцем в опочивальню.

Увидев сына, Иоанн сразу позабыл боль и благоговейно перекрестился.

— Почивает! — умилённо выдохнул он и поманил глазами жену. — Ты на губы поглазей на его! Доподлинно твои, Настасьюшка, губы!

Царица зарделась.

— Губами мой, а по очам всяк прознает соколиный твой взор, государь.

Паутинною пряжею собрался покатый лоб великого князя. Взгляд его жёстко забегал по Юрьину и Висковатому.

— Сказываете, и Сильвестр с Адашевым?

Юрьин высунул голову в дверь и тотчас же вернулся к постели.

— И они. Сам слыхивал: «Люб, дескать, нам на столе на московском не Дмитрий, а Володимир, Старицкой-князь».

— И Курбской?

— И Курбской. Да и Симеон, князь Ростовской.

Висковатый заскрежетал зубами.

— Твоей кончины сдожидаются, государь, и Прозоровской со Щенятевым да Овчининым, да и многое множество земщины.

Иоанн раздражённо заворочался на постели. Точно рачьи клешни, скрюченные пальцы его мяли и тискали простыню. Лицо вытягивалось и заливалось желчью.

— Веди!

Юрьин не понял и ниже склонился.

— Абие волю сидение с бояре!

Царица умоляюще взглянула на мужа.

— Где тебе ныне думу думать, преславной?

— Нишкни! Не бабье то дело!

Но тут же привлёк к себе жену.

— А сдостанется стол мой тому Володимиру, изведут тебя с Митенькой.

Ткнувшись лицом в подушку, Иоанн нарочито громко закашлялся, чтобы скрыть рвущиеся из груди рыдания.

Склонившись над первенцем, безутешно плакала Анастасия. Висковатый и Юрьин в тяжёлой тревоге закрыли руками лицо и не осмелились проронить ни слова утешения. Лоренцо, засучив рукава, одной рукой перелистывал латинский лечебник, другой — деловито растирал какую-то мазь.

— Абие волю сидение с бояре! — грозно повторил царь и, выплюнув на ладонь зуб Антипия, сунул его под подушку.

Юрьин бросился исполнять приказание. Дьяк вынес в сени зыбку и передал её поджидавшим боярыням.

По одному входили в опочивальню бояре. Последними остановились у двери Сильвестр и Адашев.

Симеон Ростовский отвесил земной поклон и сел на лавку. То же проделали и остальные. Ряполовский поискал глазами подходящее для себя место и устроился подле Курбского.

— Все ли? — ни на кого не глядя, пожевал губами царь.

Адашев сделал шаг к постели.

— Абие, государь, жалуют Овчинин, Щенятев, Прозоровской да Василий Шуйской[63] с Микитою Одоевским. Токмо что из вотчин своих обернулись.

Когда все места были заняты, Иоанн приподнялся на Локте.

— Да все ли?!

Адашев пересчитал пальцами присутствовавших.

— Все, государь!

С глухим стоном царь уселся на постели, опершись спиною о стену.

Бояре торопливо вскочили и отвесили земной поклон.

— А Юрьина и Висковатого пошто не зрю?

И кивком головы указал близким на место подле себя. Князья зло переглянулись. Симеон Ростовский резко поднялся.

— Пожалуй меня, государь, милостью — словом обмолвиться.

Дождавшись разрешения, он тоненько засверлил:

— Твоя воля, царь! А токмо негоже дьяку выше земских си дети!

Больной сжал в кулаке подбородок и передёрнул острыми плечами своими.

— А сдаётся мне, князь-боярин, не дерзнул бы ты батюшку нашего, Василия Иоанновича, умишком своим наставлять!

Едва сдерживая готовый прорваться потоком жестокой брани гнев, он повелительно указал князю на лавку. Жуткою искоркою скользнул пронизывающий и горячий, как змеиное жало, взгляд по лицам бояр.

— Эге! И Ряполовский пожаловал! — прошипел Иоанн, кривя в презрительную машкеру лицо. — Аль сызнов с ласкою от худородных суседей? — И задёргался, как кукла фряжская, когда её дёргают за верёвочку, от хихикающего смешка.

Симеон заёрзал на лавке и плотнее прижался к Курбскому.

Больной сделал усилие, чтобы встать, но застонал от боли и схватился за щеку.

— 3-зуб!

Висковатын бережно поправил повязку.

— 3-зуб потерял! Антипия великого зуб! — детскою жалобой вырвалось из сдавленного горла.- 3-з-зуб целительной!

Но, вспомнив, с блаженной улыбкой достал зуб из-под подушки, сунул его себе под язык и с укором повернулся к иконам.

— Не помышлял яз, что во младости моей лишишь ты меня, Боже мой, живота. Но да исполнится воля Твоя. Яз не ропщу.

Он поиграл пальцами в воздухе и ещё раз болезненно выдавил:

— Нет, не ропщу.

Бояре приподнялись с лавок и набожно перекрестились.

— Токмо о том кручинюсь, что мал царевич и неразумен. Не встанет, не постоит за отцов и дедов своих, за Рюриковичей преславных, царей русийских.

Сильвестр воздел к небу руки.

— Про то и мы кручинимся, царь. Не миновать при царевиче распрям на Русийской земли… А при…

Он осёкся и нерешительно поглядел на соседей, точно искал у них сочувствия и поддержки.