Иван Петров - И.В.С.

А жирный Бонч так нам здание и не отдал. Спустил дело на тормозах, без скандала.

Чего только у нас народ не припрячет. Везде заначки. Ну, давай смотреть, что это такое — вагон Вяльцевой. Кто такая? Вроде, фамилия знакомая, а не припомню. Певичка? Валенки-валенки? Нет, та уже после Отечественной была. Как бы в этом вагоне связь разместить, вряд ли здесь предусмотрено. Да нет, конечно. И времени мало…

— Давайте, товарищи, поднимайтесь в вагон. Федор, помогите Надежде Сергеевне.

Напряженная для меня ситуация в отношениях с Ильичом требовала какого-то разрешения. После переезда в Москву я занимался своими Закавказьем и Туркестаном, работал в комиссии по первой Конституции нашей Республики, куда меня воткнули от ВЦИКа, прочими делами — все было тихо. Даже инициирование мной мирных переговоров с Украинской Центральной Радой в связи с наступлением немцев на Харьков, раз уж меня до Бреста не допустили, а немчура теперь все там оккупировала и движется на Кавказ — сошло с рук. Все ничего. А вот когда я в середине апреля выступил на конституционной комиссии со своим докладом о типе федерации Российской Советской Республики — то все. Где-то я перешел черту.

Суть заключалась в озвученном мною мнении, не внесенном ни в какие протоколы — Не надо нам никакой федерации. Вместе жить будем, единой страной.

А хороший вагон, да. Теперь таких не делают и потом, тоже — не слыхал. Наверно, культура изготовления была утрачена, а жаль. Большой салон, спальни-купе, места общего пользования. Рано я цивилизацию похоронил. Идеальный штабной вагон, весь обитый изнутри голубым китайским шелком в цветочек, надо только связь обеспечить. Надеюсь, Петерс успеет. Где он за час достанет столько провода? С мебелью решим на ближайших станциях, пока будут паровоз водой заправлять. И пару пулеметов в окна.

— Надя, Федор. Ваши купе — дальние.

Сначала, по мысли Ильича, везде наделали комбедов, разогнав сельсоветы. Эти комитеты бедноты должны были забирать у зажиточных крестьян излишки продовольствия на местах и переправлять их в города, а вместо этого слегка отожрались, передохнув от многолетней голодухи. Что не съели, то понадкусывали и попортили. Настоящих хозяев среди них нет, хранить и использовать собранное не умеют. Брюхо добра не помнит, сейчас опять лапу сосут. Следующей попыткой были импровизированные продотряды, мало чем отличающиеся от банд мародеров. Эти тоже ничего не привезли, осели в местах, где посытнее. Народ стал потихоньку разбегаться из городов. Был у нас бывший управляющий имением какого-то князя, Цюрупа. Его взяли замом наркома в сразу организованный Наркомпрод, вечно жрать было нечего. Дослужившись до народного комиссара, к маю, он родил идею продовольственной диктатуры. Теперь уже в ранге осуществления государственной политики затарахтели телеги по проселкам, выгребая у селян все подчистую, не взирая на лица — богач ты или наворовавшийся природный бедняк. Из полезного — ввел карточную систему.

Убедившись в тщете разговоров с Ленином, я попытался натолкнуть указанного Цюрупу на некоторые мысли. Мысль первая: хлеб надо брать там, где его много, а именно — в южных областях, пока они еще от нас окончательно не отрезаны. Для этого надо выехать на место и организовать массовую отправку имеющихся там излишков в северные области. Остальное сложно, не достучался. А с этим он согласился, вопрос был один — он сам, что ли, ехать должен? Там же война!

— А я, на вашем месте, все-таки бы поехал. Вам нужен гарантированный результат, обеспечивающий постоянный приток хлеба в столицы и голодающие северные районы, иначе вас ждет коллапс.

Мне теперь кажется, он решил, что коллапс — это какое-то грузинское ругательство. Репутация у меня, похоже, сложилась.

А чего так поздно спохватились? А из головы вылетело, забыли, было не до того. Ильич, по-моему, не обжора, но хорошую кухню ценит и, главное, не любит себе ни в чем отказывать. Компенсирует за все прожитые тяжелые годы, внимательно за этим следит.

На один ремонт помещений в Кремле четыреста тысяч золотом вбухали, других забот не было.

Как-то, в начале, в Питере, был перебой с чаем — местные придержали, и сразу — Декрет о создании Центрочая, с конфискацией и передачей всех запасов на территории России в руки правительства. После разгона моей команды вопросы обеспечения Ильича и указанных им достойных перешли в руки комендатуры Смольного, а затем — Кремля. Обеспечение было налажено. В Москве специальные отряды шерстили рынки, даже выставлялись заградотряды на подступах к городу для перехвата свежей крестьянской продукции. Очень Ильич к свежим яйцам не равнодушен. Но порядки у нас бытуют тюремные, жрем под одеялом, на людях — пайку крошим. Кто, что, чего — не обсуждается. Сытая морда — знак приближенности к вождям, Троцкий в равной доле. Моя пайка поступала по цепочке: Пестковский — Мальков, комендант Кремля. Отличный барометр в наших с Ильичом отношениях. С начала мая отношения прекратились. Плевать, я икру все равно не ем, меньше проблем с раздачей, меньше вопросов — откуда. И противно все это.

Дали скататься в Курск для обсуждения проекта мирного договора с Радой, а дальше — пошел отсчет времени.

— Иосиф, а когда мы отправляемся?

Ну вот, Наденьку я разместил, уже освоилась, вопросы пошли.

— Через час. Должен Петерс подойти, разберемся с установкой связи, обсудим марщрут, погрузим отряд и двинемся потихоньку. Прошу вас не покидать вагон, еще надышитесь свежим воздухом, у нас будут частые остановки.

— А…?

— Извините, я должен еще кое-что обдумать. Попозже.

К концу мая Ленин понял: толку от нашей армии нет, одно беспокойство, что сбесится с голодухи и повернет штыки не туда, куда надо. Поэтому, в очередных своих Тезисах, он предложил изменить для нее задачу — девяносто процентов личного состава бросить на изымание хлеба, объявив это новой войной на летние месяцы и переименовав военный комиссариат в военно-продовольственный. Мобилизовать девятнадцатилетних, выделить из прочих здоровые части и бросить их на ведение систематических военных действий по завоеванию, отвоеванию, сбору и свозу хлеба и топлива, введя расстрел за недисциплину!

Через два дня, на очередном заседании Совнаркома, Ильич поинтересовался у Цурюпы о ходе его согласований с Троцким по указанному вопросу и предложил отправить на Кубань надзирать за процессом Шляпникова, наркома труда. Все-таки, если долго стучать по ушам, то какой-то эффект есть. Звон, например.

— Сталин согласен ехать на Северный Кавказ. Посылайте его. Он знает местные условия. С ним и Шляпникову будет хорошо.

За что люблю Цюрупу? А не знаю, за что.

На другой день состоялось специальное постановление о новом моем назначении. А Цюрупа остался в Москве, падать в голодный обморок, читал что-то такое в детстве об этом несгибаемом большевике. Не знаю, при мне не падал, не с чего.

Три дня у меня ушло на подчистку дел, изготовление мандата, сбор последней информации о текущем положении на фронтах, выбор маршрута и передачу вожжей для управления в мое отсутствие редакцией "Правды", а Пестковскому — Наркомнацем. Надеюсь справиться за месяц, но, для надежности, надо рассчитывать на три.

Здесь и пришло время поставить коллектив подчиненных в известность о моем новом назначении. И Надя заявила протест. Не останется, поедет со мной! Там мне придется издавать приказы, а где я машинистку найду? И верно, где? Будущий Сталинград город маленький, вдруг там вообще машинисток нет, все от руки пишут.

Отмахнулся, даже спорить не стал, поулыбался — пусть успокоится. Вот еще, взял на свою голову… Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Владимир Ильич — человек с юмором. Отличается от прочих ленинским прищуром и помнит добро. Отправляет меня в прифронтовую зону одного, вооруженного мандатом. Ладно — конвой не дает, бронепоездом не снабжает. Не Троцкий… Не девочка, не пропаду. Но там, окромя белогвардейцев и прочих лютых, пострашней зверь есть! Местный чиновник! Хорош я буду, явившись без свиты, грозно размахивая бумажкой о полномочиях. А — порвать эту бумажку и нет человека. Не доехал, время лихое, бывает. А вот с машинисткой, да и, пожалуй, с секретарем! — такого так просто не возьмешь, из приемной не выпнешь. Мы с тобой одной крови!

Взял я обоих. Приказал собираться.

— Иосиф Виссарионович. Надя спрашивает, а мы когда обедать будем? После отхода поезда или сейчас?

У-фф! Утром же, перед выездом, ели суп с воблой и пайковым хлебом! Честно разделил свою наркомовскую пайку на троих! Растущие организмы!

— Завтра, Федор, все завтра. Сейчас у меня много работы. Завтра остановимся на каком-нибудь полустанке, там и пообедаем. Сами поешьте, без меня, если у вас что-то есть.