Блич: Целитель - Xiaochun Bai

вколотили обратно в душу, не спрашивая, вместится ли.

Хиори нахмурила свой маленький нос.

— Киске опять над чем-то колдует? — высказала она первое, что пришло в голову. — Новую игрушку для себя смастерил? Бомбу замедленного действия?

— Не думаю, — возразил Роджуро. Его голос был тихим и мелодичным, даже сейчас. — Давление слишком… дикое. Неструктурированное. У Киске даже в самых отчаянных экспериментах есть… изящество. Эта штука чувствуется как сплошной, грубый надрыв.

— И сила, — добавила Лиза, потирая затылок. — Её там… многовато для недоделанной поделки. Даже для провала Киске. Слишком много сырой, неотфильтрованной силы. Как если бы кто-то попытался впихнуть духовный реактор в обычную душу, и та вот-вот лопнет, но держится.

Воцарилось тяжёлое молчание. Они стояли в пыльном цеху, слушая тишину, которая не была тишиной, потому что все они теперь ощущали тот далёкий, чуждый, но до боли знакомый отголосок. Знакомый — потому что в каждом из них жило нечто подобное, хоть и подавленное, стабилизированное, обузданное. Искажённый духовный гибрид.

— Это не «недоделанный вайзард», — наконец тихо, но очень чётко произнёс Хирако. Он открыл глаза. В них не было ни страха, ни агрессии. Было холодное, аналитическое понимание, граничащее с… чем-то вроде предчувствия беды. — Это кто-то, кто прошёл через то же, через что прошли мы. Только его путь был не в десять раз длиннее. Он был в десять раз… хуже.

Он перевёл взгляд с одного спутника на другого.

— И если это так… то где-то в Каракуре сейчас ходит бомба, которая делает нас, в нашем худшем моменте, образцом стабильности. И, судя по тому, что мы чувствуем… бомба эта уже тикает. И Киске, похоже, имеет к этому прямое отношение.

Он вздохнул, и в его вздохе звучала вся усталость изгнания, все старые раны и все новые, надвигающиеся проблемы.

— Похоже, пора навестить нашего старого друга. И задать ему пару неудобных вопросов. Например — что, чёрт побери, он теперь притащил в наш и без того неспокойный город?

_____________***______________

Солнечный свет, детский смех и обыденность парка постепенно сделали своё дело. Гнетущее напряжение, сжимавшее виски с того момента, как в его сознании прозвучало искажённое эхо его имени, начало понемногу отпускать. Это не было облегчением. Скорее, это было онемение, вызванное контрастом между внутренним адом и внешним, слишком ярким, слишком шумным спокойствием. Когда они вернулись в подвал магазина Урахары, Масато почувствовал не просто физическую усталость, а истощение души, вывернутой наизнанку и пытающейся втянуться обратно.

Урахара, напротив, казался оживлённым. Прогулка, видимо, прочистила и его голову. Он сразу же скрылся в глубине своей импровизированной лаборатории, что-то бормоча себе под нос о «переменных», «фоновых помехах» и «возможности калибровки». Масато остался один в своём углу. Он снял человеческую одежду, снова облачился в простые штаны и рубашку, и лёг на кровать. Тело, привыкшее к постоянной боевой готовности и внутренней борьбе, наконец сдалось. Веки налились свинцом, и сознание стало сползать в тёмную, тёплую пучину, не спрашивая разрешения.

Но сон, пришедший после столь долгого перерыва, не был ни спокойным, ни безмятежным.

Сначала была просто чёрная, бархатистая пустота. Затем, будто из-под толщи воды, начали проступать образы, звуки, запахи. Он не видел себя со стороны. Он был там. Маленький, худой, с большими, испуганными глазами, которые смотрели на мир с постоянной настороженностью. Руконгай. Не самый бедный его район, но и не богатый. Узкие, грязные улочки, запах помоек, дыма и дешёвой еды. Скрип вывесок на ветру, крики торговцев, смешанные с руганью и плачем детей. Он стоял у стены какого-то полуразрушенного сарая, прижав к груди потрёпанную, самодельную игрушку — сшитого из лоскутков зайца, которого он звал Коуки, задолго до появления настоящей обезьянки.

И был Он.

Дедуля. Так Масато звал его тогда, в далёком детстве, не задумываясь о странностях. Сейчас же, наблюдая со стороны сна, взрослое сознание Масато отмечало каждую деталь, каждое несоответствие. Это не был старик в привычном понимании. Это был крупный, мощно сложенный мужчина, лысый, с светлой кожей. Его лицо обрамляли густые, чёрные, как смоль, брови и такая же длинная, густая борода. Но самое поразительное — глаза. Они были большими, круглыми, с вертикальными, как у кошки, зрачками, и цвета свежей крови. В них не было ни старческой мудрости, ни доброты. В них было дикое, необузданное жизнелюбие, смешанное с какой-то древней, животной хитростью.

Одежда его была странной помесью. Под серым, потрёпанным, почти монашеским плащом с огромным капюшоном угадывалась форма шинигами, но старая, не современная, с другими нашивками. Плащ был накинут небрежно, обнажая часть волосатой, мощной груди. На шее громоздились огромные, красные, буддийские чётки, каждое «зёрнышко» размером с кулак ребёнка. На ногах — высокие гэта на одной, массивной платформе, которые должны были бы делать походку неуклюжей, но он двигался в них с удивительной, хищной грацией.

— Ну что, сопляк, снова прячешься от мира? — прогремел его голос. Он был не просто громким. Он был плотным, будто звучал не только в ушах, но и отдавался вибрацией в грудной клетке. Все эмоции на его лице были преувеличены, как в театре: широкий оскал, нахмуренные брови, сверкающие глаза.

Маленький Масато не испугался. Он улыбнулся, и это была редкая, по-настоящему детская улыбка, лишённая страха.

— Дедуля! Я тренировался! Смотри!

Он отложил игрушку и неумело сложил пальцы, пытаясь воспроизвести жест, которому его научили. Ничего не произошло, разве что воздух слегка дрогнул.

Старик захохотал. Звук был подобен раскату грома, но в нём не было насмешки. Была чистая, безудержная радость.

— Ха! Попытка — не пытка! Но пальцы, внучек, пальцы! Они не должны быть как палки! Как веточки ивы! Гибкие! — Он ловко подхватил мальчика, взметнув его одним движением к себе на плечи, как перышко. Масато завизжал от восторга, вцепившись в его лысую голову. — Держись крепче! Сегодня дедуля покажет тебе, как ветер слушается пальцев!

Они двинулись по улочке, гигант с ребёнком на плечах. Прохожие, казалось, их не замечали, обходя стороной, будто инстинктивно чувствуя нечто, что лучше не трогать.

— Слушай сюда, Масато, — голос старика стал чуть тише, но не менее выразительным. — Этот мир… он ужасен. Грубый, злой, глупый. Он готов раздавить слабого, как жука. Но есть в нём и… инструменты. Маленькие хитрости. То, что называют Кидо. Путь демона. — Он фыркнул. — Демон, говорили… ерунда. Это просто сила. Сила духа, которую можно облечь в форму, в слово. И её можно использовать. Чтобы не быть раздавленным.

Он шёл, его