Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров
Я налил чай в две чистые кружки для женщин. Печенье раскрыл. Стол быстро принимал вполне человеческий вид.
— Так, Добрыня, не сиди — волосы назад причеши, улыбаемся.
Он провёл ладонью по мокрым волосам. Вид стал чуточку приличнее. Не идеально, конечно. Если бы мне дали ещё десять минут, фен и нормальное зеркало, я бы сделал ещё лучше. Но и так сойдёт.
В это время Танечка встречала гостей. Я подошёл к столу, отодвинул занавеску и увидел ее у ворот нашего КПП. В этот момент на территорию лагеря как раз зашли мать и тётя Добрыни.
Обе были из той породы женщин, которые даже по лагерным коврам шли так, будто это ковровая дорожка на закрытом показе.
Одна — высокая, сухая, точёная, с идеальной укладкой, в светлом брючном костюме, который стоил, вероятно, как половина моего будущего списка для секции. На запястье блеснули часы, на плече сидела маленькая дорогая сумка.
Вторая шла рядом, и вот она была другой. Мягче лицом, теплее взглядом, хотя одета ничуть не проще. Платье, каблуки, украшения. В девяностые о таких сказали бы так: у барышень жизнь удалась, и они об этом помнят каждую минуту. Что-то подсказывало, что первая — это мать пацана, а вторая — тетя.
— Добрыня, полная боевая готовность, у нас минута до прихода твоих родственников, — предупредил я пацана, одёргивая занавеску обратно.
Я ещё раз оглядел стол. Тут, конечно, тебе не Куршевель, чёрной икры нет, но вполне себе уютненько.
— Где мой сын? — послышалось отдалённо из-за двери.
— Он в кабинете. После небольшого инцидента… Роман Михайлович сейчас с ним.
— Инцидента? — мне показалось, что голос матери стал холоднее.
Я почти видел, как Танечка мысленно кусает себя за язык. Каблуки в коридоре застучали ровно и зло.
Я выпрямился и бросил последний взгляд на Добрыню.
— Держишь оборону?
Пацан в ответ показал большой палец.
Дверь открылась.
В кабинет вошли барышни.
И вот тут случилась маленькая странность.
— Знакомьтесь, это мама и тетя Добрыни, — начала Танечка, кивая на женщин, но ее никто не слушал.
Мать, а она оказалась «первой», той самой высокой, сразу посмотрела на Добрыню, как начальник комиссии смотрит на объект проверки. А тётя сначала посмотрела на меня. Губы у неё дрогнули в улыбке, глаза чуть сузились… Я внутренне насторожился. В нынешнем теле у меня, похоже, имелась биография, о которой мне никто отчёта не сдавал. Очень неудобная штука — чужая жизнь. Особенно когда в неё входят красивые женщины и смотрят так, будто ты им что-то должен.
За ними буквально просочилась Танечка, бледная и собранная. Танечка первым делом посмотрела на Добрыню и замерла на полсекунды. Он сидел ровнее, чем она ожидала. Лицо мокроватое, пластырь на скуле, губа припухшая, но взгляд уже куда более осознанный, чем раньше. Танечка перевела взгляд на стол и вздрогнула от неожиданности, увидев там небольшую, но всё-таки поляну для наших гостей.
Я поднялся.
— Добрый день. Роман Михайлович.
Мать даже не задержала на мне взгляд как на главном предмете комнаты. Сначала сын. Она шагнула к Добрыне, но я чуть сместился, оставляя ей дорогу и одновременно не давая всей комнате превратиться в допрос у стены. Тётя остановилась у стула. Я подал ей руку, чтобы она удобнее прошла, потом подвинул стул.
Тётя приподняла бровь, явно польщённая. Ладонь у неё оказалась прохладной, ухоженной, с тонким кольцом на пальце. Она не сразу убрала руку. На долю секунды задержала мои пальцы в своих, будто проверяла реакцию. Потом, проходя к стулу, легко ущипнула меня за запястье. Почти незаметно.
Я только посмотрел на неё внимательнее. Тётя в ответ улыбнулась уголком губ и, перед тем как сесть, чуть наклонилась ко мне и тихо сказала:
— Галантный стал, Рома. Даже непривычно.
Сказала так, чтобы мать не услышала. Или чтобы сделала вид, будто не услышала.
Я улыбнулся дежурно, но внутри отметил: приехали. Женщина называла меня так, будто имела на это полное право. А я понятия не имел, где, когда и чем прежний Роман Михайлович успел ей запомниться.
Мать всё это заметила краем глаза, но сейчас ей было не до тётиных впечатлений. Танечка стояла ближе к двери, не зная, что делать, и полностью отдавая инициативу в мои руки. Я показал ей взглядом: молчи пока. Она поняла и практически прилипла спиной к стене.
— Чай? — спросил я.
Мать посмотрела на меня, как мне показалось, с некой брезгливостью.
— Я приехала не чай пить.
— А я настаиваю, — я улыбнулся.
Протянул руку, приглашая её сесть к столу. Танечка посмотрела на меня с каким-то благоговейным ужасом. Она явно думала: он что, правда сейчас шутит с этой женщиной? Правда, Таня. Потому что это как минимум лучше, чем оправдываться и дрожать.
Мать чуть растерялась, но приняла руку и села к столу. Спину держала прямо, сумку положила рядом, но телефон оставила в руке.
Добрыня смотрел на свою маму, и пальцы уже снова начали искать край футболки.
— Мне сказали, что у тебя случился инцидент, сынок? — мягко спросила она, обращаясь к Добрыне.
Звучало действительно мягко, вот только от такой мягкости в венах стыла кровь. Я тотчас увидел реакцию Танечки, которой уже было недостаточно сжиматься в стену, теперь ей захотелось провалиться сквозь пол.
— Я надеюсь, что это никак не отразилось на коррекции речевого аппарата? — спросила мать пацана.
— Дело в том, что сегодня произошла… — Танечка уже заготовила оправдательную речь.
Но я перебил её, чтобы она не успела разогнаться.
— Сегодня был стрессовый эпизод. Физически никаких серьёзных повреждений. Эмоциональный откат был, но сейчас мы его стабилизировали.
— А что произошло?
— Добрыня поскользнулся, упал, — я кивнул на его щёку и разбитую губу. — Но на коррекции речевого аппарата это никак не сказалось.
У Танечки сзади глаза сделались размером с блюдце. Я продолжил раньше, чем Танечка снова успела открыть рот.
— Татьяна вела основную работу. И вела хорошо. Поэтому сейчас вообще есть результат, который можно показать.
Таня замахала руками, показывая мне «стоп». Девчонка-то совершенно ничего не знала о том, что произошло за время её отсутствия. Вот и переживала так, что аж давление поднялось.
Тётя всё это время смотрела на меня с интересом. Она ловила каждое моё движение, каждую интонацию,
