Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный
Я просто лежал и слушал, как она дышит.
— Ты не уснул? — спросила она совсем тихо.
— Нет еще, — ответил я. — Засыпай. Постарайся ни о чем не думать. Завтра рано вставать, тебе отдохнуть хорошенько надо.
Она замолчала.
Через несколько минут дыхание у нее стало ровным, и она тихо засопела.
А я проваливался в сон рывками, периодически открывая глаза и вслушиваясь в происходящее вокруг палатки. То ветер наверху слышался, то мерещился скрип полозьев на тракте. Каждый раз я напрягался, пока не убеждался, что это всего лишь степная февральская ночь играет на моих нервах.
Под утро заметно похолодало. Видать, я все-таки разоспался, и буржуйка к тому времени остыла окончательно.
Я поднял голову еще в сумерках, подкинул полено в печь, развел огонь. Пламя занялось не сразу, но потом ровно заплясало, потрескивая.
Взял турку, насыпал кофе, налил воды и поставил на плиту. Запах разошелся быстро, насыщенный, такой, что Настя долго спать не смогла, вдыхая его своим носиком.
Она приоткрыла глаза, вдохнула и удивленно села.
— Это… что так пахнет, Гриша?
— Кофе, — сказал я, протягивая кружку. — Пей маленькими глотками, он горячий. Если хочешь, сахарку добавь.
Настя взяла кружку обеими руками, осторожно попробовала.
Лицо ее вдруг изменилось — от узнавания, что ли.
— Я… пробовала, — выдохнула она. — Когда папенька жив был. Он привозил… — и осеклась. — Любил кофе и сам варил, даже матушке не доверял это дело.
Глаза блеснули, и она слегка отвернулась, чтобы я не видел.
— Царствие ему небесное, — тихо сказал я.
Настя кивнула, глотнула еще и вдруг улыбнулась.
— Спасибо, Гриша.
Дальше собирались без разговоров. Упаковали в тюк палатку, затоптали место костра, присыпали снегом следы, насколько смогли.
Вывели лошадей из балки, мерин занял свое место в упряжке. Чтоб вытянуть возок наверх, повозиться пришлось минут двадцать, но отдохнувшая скотина справилась с честью.
Настя забралась в возок, кутаясь в мою бурку. Мы двинулись дальше. До Старомарьевской все так же оставалось полдня пути, и по дороге я все прикидывал: останавливаться ли там на ночь или опять в поле.
С одной стороны — крыша, тепло, харчи. С другой — люди, язык без костей, да и хвост, если он есть, проще всего достанет нас именно там.
Решил так: в станицу заскочим, припасы пополним — и дальше. Не будем полдня терять, снова найдем место в поле. Только в станице дровишек прикупить надо, на постоянные ночевки в палатке я не рассчитывал.
К полудню показались первые дворы. Трубы дымили, собаки лаяли, по улице тянули розвальни с сеном. Нас встречала будничная станичная жизнь, будто и нет никакой опасности на нашем пути домой.
Въехали мы спокойно. Я — в казачьей справе, при оружии. Люди глазели, дорогу возку уступали. Настя молчала под накинутой на плечи буркой.
Я свернул к постоялому двору на краю станицы, ближе к тракту — чтобы при случае выскочить быстро и не петлять по улицам. И выбор тут невелик: если память не изменяет, в Старомарьевской всего два постоялых двора, хотя станица эта на тракте важном и большая, крупнее Волынской.
Коней завел в ворота. Мальчишка лет двенадцати крутился рядом, стремясь угодить путникам за монету малую. Я не пожадничал пятачок, попросил лошадей обиходить, накормить, напоить — чем он без промедления и занялся.
Я подковы у Звездочки глянул, по очереди задрав копыта — терпимо еще. Хотел к ковалю заехать, да махнул рукой. Лошадь идет налегке, до следующей станицы дотянет. А дальше, если приспичит, и в Александрийской, и в Старой Падине сделать можно. Поглядывать, конечно, надо. Не такая бы как сейчас спешка — завернул бы непременно, да задерживаться не хотелось, а у коваля нередко ждать приходится: процесс не быстрый, и очереди бывают.
В харчевне было людно и душно. Пахло щами, дымом и мокрыми тулупами, да шинелями, развешанными сушиться у печи. За дальним столом сидели какие-то молодые офицеры — шумные, с возгласами и смехом стучали кружками.
Мы только успели сесть у стены, как один из них поднялся. Белобрысый, щеки розовые, глаза веселые и наглые. Подпоручик, видать, из тех, кому море по колено. Нехило, похоже, уже приложился к горячительному.
Он подошел к нашему столу и уставился на Настю, будто товар на ярмарке рассматривает.
— О-о… — протянул он. — А это что за красавица у тебя, казачок?
Настя дернулась, плечи напряглись. Я заметил, как пальцы у нее сжали край стола.
— Идите своей дорогой, ваше благородие, — сказал я ровно. — Дозвольте поснедать, да и мы свой путь продолжим.
Подпоручик усмехнулся и наклонился ближе, будто меня и не слышал.
— Красавица, а чего такая невеселая? Небось замерзла в дороге, нынче подморозило. Давай к нам, согреем…
И рука его потянулась к ее плечу.
Я встал. Ребра отозвались болью, но виду я не подал.
— Руку уберите, ваше благородие, — тихо сказал я.
Он наконец перевел взгляд на меня.
— Это ты мне? — брови у него поползли вверх. — Ты кто такой, чтоб мне приказывать?
— Григорий Прохоров, из станицы Волынской, казачий сын. А эту девушку я сопровождаю и хамить ей не позволю.
За соседним столом кто-то прыснул. Офицеры оживились, начали оглядываться, с интересом глядя на разыгрывающуюся сцену, кто-то уже привстал.
Подпоручик скривился, будто лимон проглотил.
— Ты глянь, — сказал он громче. — Сопляк, а при оружии! Револьвер, кинжал… Неужто казаки всем недорослям оружие раздают?
Он ткнул пальцем в ремингтон, что висел на моей груди.
— Это вообще чье? Или украл у кого?
Я медленно достал из-за пазухи сложенную бумагу с печатью и сунул ему под нос.
— Вот благоволение от генерал-губернатора. За заслуги дозволено мне этим летом ношение оружия, — я тут же свернул бумагу, не дав пьяному ее толком прочитать.
— Бумажка… — фыркнул он. — Небось нарисована твоя бумажка. Думаешь, испугал?
Он на глазах багровел, а я так и не понял, с какого лешего он ко мне прицепился.
Шагнул ближе, почти в упор, от него пахнуло каким-то шмурдяком.
— Сними оружие, щенок. Сейчас же. Или я велю — и солдаты сымут с тебя силой. А там разберемся, по праву ли ты его нацепил.
Я не отступил. Только подбородок чуть выше поднял.
— Оружие не ваше, — сказал
