Сделай что сможешь. Развивая успех - Андрей Васильевич Лео

государственных имуществ. Девицы не слишком умные, но княжеского рода и при этом назойливые. Пришли они не одни: вслед за ними шествовала тётка с недовольным видом. Девушки на балах сами по себе гулять не могут, только под присмотром старших родственников. Не знаю уж, кем эта хмурая тётя им приходится, но она к нам не подошла, остановилась чуть в стороне и изредка посматривала в нашу сторону, не препятствуя беседе.

Проигнорировать девиц мы с князем не могли. Вот если бы в ближайшие минуты начинался танец, тогда да, извинились бы и под этим благовидным предлогом ушли, но сейчас будет перерыв минут на двадцать, так что деться нам некуда, придётся их развлекать. Этикет, едрить его! Кстати, в такой ситуации даже императору трудно избавиться от пустопорожних болтушек. Да-да, и самодержец всероссийский, бывает, слушает на балах дамскую ахинею и терпит её из последних сил. Вот и мы стояли и терпели минут десять, изредка поддакивая и давая пояснения.

— А у нас папенькин управляющий недавно был в Сибири, и он говорит, что там на медведях землю пашут. Александр, что вы об этом можете сказать?

Нико́ла удивлённо на меня посмотрел, и в глазах его читался вопрос: что, правда? Ха, а ведь действительно правда, мне о таком методе вспашки дед Ходок рассказывал.

— Как ни странно это звучит, но да… пашут. Конечно, редко такое бывает, и то у самых дремучих старожилов. Да, впрочем, и пропахать-то на медведе нужно лишь первую борозду, так сказать для хороших урожаев и плодородия земли в целом.

— И что, они ловят медведей каждый раз, когда наступает пахота? А как крестьяне умудряются этих огромных зверей запрягать? — затараторили девицы, перебивая друг друга.

О-о… мать моя женщина! Разговариваем всего ничего, но сестрёнки достали уже по самое не могу.

— Да никто огромных зверей не запрягает. Вы видели, какие у цыган медведи пляшут? Во-от, молодые у них мишки. И тут так же. Сибиряки берут недавно родившегося медвежонка, обычно после смерти медведицы, потом год или два его выкармливают, а по весне используют для вспашки первой борозды и, представьте себе, отпускают. А если не уходит, то и на следующий год его к пахоте привлекают. Ну и так далее, пока зверь не взбрыкнёт.

— Как интересно! А о какой самой необычной охоте в Сибири вы наслышаны? Нам бы хотелось порадовать папеньку новым рассказом.

Я посмотрел на Нико́лу как на последнюю надежду, но он лишь глаза закатил. Вот чёрт! А ведь до танцев нам ещё страдать и страдать, выслушивая разнообразную дамскую чепуху. Ладно, расскажу я вам, девушки, занятную сказочку, чтоб вы наконец-то отвяли. Только не обижайтесь.

— Знавал я охотника, который на зайцев вообще с одной махоркой ходил.

— Как это?

— Да брал с собой пачку махорки и два мешка. Отыскивал полянку, где ушастые любят резвиться, и там на каком-нибудь пеньке рассыпал махорку. А зайцы ведь жутко любопытные, стоит отойти и за деревом в сторонке минут пятнадцать-двадцать постоять — они уже тут как тут. Подбираются к пеньку и принюхиваются, мол, чего это там такого интересного охотник насыпал. Ну и, разумеется, от табака, попавшего в нос, зайцы начинают безостановочно чихать, в этот момент их можно спокойно брать за уши и засовывать в мешок.

В начале моего рассказа Нико́ла смотрел на меня с недоумением, потом пытался изо всех сил подавить улыбку, а как дамы умчались к папеньке, тут же разразился безудержным смехом.

— Вот чего ты ржёшь? Как ещё мы могли от них избавиться? — попытался я привести его в чувство.

На что он, всхлипывая и отмахиваясь от меня рукой, ответил:

— Алекс, нам надо бежать, и чем быстрее, тем лучше. Девушки сейчас найдут папеньку, и он обязательно захочет посмотреть на шутника, придумавшего столь оригинальную байку. Ты хочешь, чтобы тебе внушение сделали? Нет? Вот и я о том же.

И да, мы сбежали с этого «поля боя».

А на выходе мы столкнулись с баронессой Кошелевой, которая почему-то припозднилась. Хотя это, наверно, для меня поздно, я-то ночью обычно сплю, а для неё всё ещё впереди, до утра вагон времени. Мы чинно поздоровались, а дальше слово за слово, и опять пошла пикировка. Причём меня неприятно поразило, что киса обо мне слишком уж много знает — и о делах производственных она осведомлена, и о моей жизни в целом. Ей даже известно о займах, что я взял под залог дома и усадьбы.

Общается с евреями-кредиторами? Ну, положим, свой питерский дом я давно заложил, но по усадьбе-то мы с Розенбергом Антоном Ивановичем совсем недавно договорились. Мне дано двести десять тысяч, опять, как и под четырёхэтажку, на семь лет под четыре процента годовых. Неужели Антон Иванович «слил» информацию о сделке на сторону? Хм, что-то тут не вяжется. Скорее всего, утечка идёт от нотариусов, оформлявших сделку. И это мне обязательно нужно запомнить; может, когда-нибудь пригодится.

А всё-таки ядовитый язычок у баронессы! Она уже и до моего проживания у графа Ростовцева добралась: по её мнению, в своём доме я не желаю жить потому, что поселил там уйму девиц неопределённого социального положения. И у питерского общества, опять же по её словам, возникает вопрос: уж не для развлечения ли я их всех содержу?

О-о, ещё и намёки на мою скаредность начинаются. Не-ет, чтобы заткнуть этот «фонтан», нужно не оправдываться, а сбивать её с мысли неординарными ответами.

— Напрасно вы так. Деньги меня не волнуют… Совершенно… Они меня успокаивают.

— Вот как! Раз успокаивают, то, полагаю, у вас их очень много, но вы их старательно прячете. Не подскажете, в чём сейчас лучше хранить свои сбережения?

— К моему большому сожалению, не подскажу.

— А в чём храните сбережения вы?

— По большей части в мечтах, — с грустью признался я.

— А не страшно хранить такие богатства одному? Да ещё и в мечтах?

О-о, что это? Киса перешла на откровенный сарказм? И почему она решила, что я один? Ведь знает и о моих будущих родственниках, и о нашей дружбе с Нико́лой. Как-то странно это. И тут мне вспомнился пацан Мишка, весьма вероятно, засевший у меня в подсознании, и я, усмехнувшись в душе, пошутил:

— Я не один. У меня есть я, а нам двоим любые трудности не страшны.

Хм… хотя если считать ещё и Александра Патрушева, то нас, вообще-то,