С чем вы смешиваете свои краски? 2 - Дмитрий Соловей

— Ты же математик. Где твоя рассеянность и погружённость в мир цифр?

— Там же, где твоя живопись, комсомолец Петров.

Друг у меня что надо. Светка так и не просекла, что я уже Петров-Увахин. Для неё и приятелей на встречах в мастерской я был всё тем же Сашкой Увахиным. Почему изучаю экономику, никого не заинтересовало. Мало ли, может, папа велел? Мишка был в курсе многих вещей, что происходило с моей жизни. Его я единственного предупредил, что мастерская и телефон в ней, возможно, на прослушке: лишнего не болтать и следить за темами разговоров, вовремя пресекая провокационные. Один раз Светка привела в мастерскую парочку хиппи, и я её серьёзно предупредил, что не стоит больше их приглашать. И больше подобных личностей в мастерской не было.

Компания, которую собирала Светка, часто менялась. Разве что Лена Кондратьева задержалась чуть дольше. Девица оказалась более чем свободных нравов. Я её без труда отбил у Андрея (Светкиного однокурсника), в результате чего мне обломился секс без обязательств, а Лене изредка доставались портретные наброски и небольшие подарочки, чтобы удерживать девушку подле себя. Обычно жвачка или подобная импортная мелочовка из «Берёзки».

Сертификаты я старался не тратить. Отец уже на пенсии, кормушка прикрылась. Пару раз сводил Мишку в одну из московских «Берёзок», где на двери висело объявление, что население не обслуживается. Вахтёр в дверях притормозил Мишку, но я показал сертификат на пятьдесят рублей, и мы прошли, чтобы купить другу джинсы.

Тётя Роза отдала мне потом деньги обычными рублями. На всякий случай я предупредил, что спекулировать и перепродавать ничего не собираюсь. Небольшая помощь другу, и не более того, чтобы он не чувствовал себя в моём обществе ущербным. До моего образа «золотого мальчика» Мишке было далеко, но и колхозником он не выглядел.

В целом Михаил смотрелся солидным, серьёзным парнем. Так оно и было. Спиртного ни я, ни он практически не употребляли — спортсмены. Да и после одного случая зареклись. Дело было на первом курсе. Прибился я к Мишкиной группе, наверное, впервые в жизни мы с ним столько выпили. Сил дотащить друг друга до метро нам хватило. Я вроде даже помнил, что мы зашли в вагон.

— Осторожно! Двери закрываются, следующая станция «Спортивная»! — сообщил голос в вагоне.

Нормально, едем. А глаза-то не открываются. Чувствую плечо друга и стараюсь не уплыть в дрёму, это получается с трудом, потому что снова слышу:

— Осторожно! Двери закрываются, следующая станция «Спортивная»!

Где-то после пятого одного и того же объявления Миша предложил:

— Может, уже поедем?

Оказалось, что всё это время мы на скамейке на платформе сидели, пропуская поезда. С тех пор со студентами я больше не пил и вообще мало употреблял спиртные напитки, предпочитая водить девушек в кафе. В Москве этих заведений благодаря Никите Сергеевичу открылось много. Большинство вполне себе бюджетные. Мне-то средства позволяли хоть каждый день в «Праге» или «Арбате» обедать, а Мишка комплексовал, не разрешая платить за себя.

«Лиру» мы не посещали. Мне не нравилось скопление народа на подступах: какие-то хиппи и прочие пацифисты. Мы предпочитали кафе «Московское» или «Космос». Ходили обычно вчетвером — Света, Лена, Мишка и я. За девчонок платил обычно я. Бывало, что и Михаил гордо выискивал свои резервы, чем вызывал у меня улыбку. На четверых посиделки в «Космосе» обходились в десять рублей, но это при условии, что мы брали спиртной коктейль.

Где добывал деньги на такие походы в кино и кафе Михаил, это отдельная история. Кроме того, что экономил свою стипендию, он умудрялся преподавать самбо два раза в неделю в одной из школ, а ещё на Мосфильме подрабатывал не то каскадёром, не то кем-то, кто драки демонстрирует. Один раз целых семьдесят пять рублей заработал на съёмках и потратил их на поездку на море. Мы нашей четвёркой рванули в июле дикарями в Геленджик. Я машину взял, и поехали!

Отец перед уходом на пенсию поменял «Победу» на «Волгу». Маман настояла на чёрном цвете, он казался ей более солидным. Права я получил в восемнадцать лет и мог в любое время взять машину, покатать девчонок. Ну и порисоваться. Куда без этого? Опять же балагуром, весельчаком и свободным художником был Сашка Увахин. Александр Петров, комсорг курса, ходил со значком «дружинник» по вечерней Москве, пресекая хулиганства и недостойное поведение советских граждан.

Бабушка и дед особых изменений во мне не замечали и всегда были готовы послушать о моих успехах в университете. Закончил я его с отличием, имел преимущество при распределении на работу, но меня перехватили товарищи генерал-майор и подполковник. Расшифровываю для тех, кто не понял, — дядя Вова и Илья. Наконец-то Владимир Петрович дождался, когда я попаду ему в загребущие ручки. Самое интересное, что ни он, ни Илья особо меня не спрашивали. Как-то это посчитали само собой разумеющимся, что я пойду учиться в высшую школу КГБ, но серьёзную беседу Владимир Петрович со мной провёл.

— Сашка, о твоих «озарениях» знают всего два человека — я и Семичастный, — пояснил он. — Ни в каких документах это не отражено и не фигурирует. На тебя завели анкету, только когда ты в институт сунулся. Шелепин был в курсе талантливого мальчика-художника, который ко всему прочему склонен к иностранным языкам. Некоторое время он за тобой приглядывал. Потом ему стало не до этого.

— Но досье на меня существуют? — уточнил я.

— А как же! — подтвердил дядя Вова, чуть помолчал и добавил: — К новому руководству оно попало в очень урезанном виде. До восьми лет я вообще не считал нужным заводить на тебя какие-либо дела.

В это вполне поверил. Владимиру Петровичу я был нужен для личных целей. С приходом Андропова многое поменялось, как и планы на мою персону.

Своё «озарение» об отставке Семичастного Владимиру Петровичу я передал ещё в школе. Нарисовал нечто абстрактное: силуэт Индии и подписал фамилии — Аллилуева и Семичастный. И чуть ниже текст, что его снимут с должности. Это один из немногих фактов, дату которого я хорошо помнил. Причиной тому была не личность Семичастного, а книга Светланы Аллилуевой, которая меня в своё время заинтересовала.

Когда дочь Сталина сбежала на запад, она написала книгу своих воспоминаний «Двадцать писем