Владимир Шевелев - Все могло быть иначе: альтернативы в истории России

Вместе с тем есть история как некая реальность, объясняющая человеческие коллективные действия, как социальная материя, которую мы создаем собственными руками и которая показывает, чего же мы в этой реальности хотим, как мы живем, в какую сторону движемся. И есть история как наука, представляющая собой систематическую, в форме специального института, последовательную попытку рационализировать мотивы человеческих действий в различных политических, социальных, экономических, культурных обстоятельствах.

Что совершает историк, философ, социолог, занимаясь познанием? Удовлетворяет потребность ума в интеллектуально-познавательной деятельности? Или открывает истину, необходимую для мыслительного творчества и жизнеустроения общества?

Вопросы, на которые с ходу не ответишь. Недаром существенной для любого исследования является проблема критериев научности знания: по каким признакам выделяются научные знания из всей сферы знаний, включающей и их ненаучные формы. Под истинностью знания понимается соответствие его познаваемому предмету — всякое знание должно быть знанием предметным, так как не может быть знания «ни о чем». В противном случае, как говорят в околонаучных кругах, — «исследуя неизвестное, получишь непонятное».

Однако истинность присуща не только научному знанию. Она может быть свойственна и донаучным, практически-обыденным знаниям, мнениям, догадкам. В гносеологии различаются «истина» и «знание». Понятие «истина» подразумевает соответствие знания действительности, достоверность его содержания безотносительно к познающему субъекту и существующего независимо от него в силу своей объективности. Понятие «знание» выражает форму признания истины, предполагающую наличие тех или иных оснований, в зависимости от достаточности которых имеются различные формы признания истины: мнение, вера, практически-обыденное знание, наконец, научное знание.

В истории народов, как и в жизни конкретного человека, бывают, как известно, периоды длительного, относительно спокойного поступательного развития в избранном направлении и пункты переломов, исторические перекрестки и развилки — чаще всего небольшие по длительности фазы смены вектора движения, периоды кризисов и катастроф, взлетов и падений.

Обострение исторического мышления нередко связано с катастрофическими этапами развития истории. Недаром Н. Бердяев в своей работе «Смысл истории» отмечал, что исторические катастрофы и переломы, которые достигали особой остроты в известные моменты всемирной истории, всегда располагали к размышлениям в области философии истории, к попыткам, осмыслить исторический процесс, построить ту или иную философию истории. Момент философско-исторической рефлексии всегда есть следствие завершения того или иного этапа развития истории, следствие возможности абстрагироваться, дистанцироваться от него. История философской мысли предоставляет нам достаточное количество примеров, подтверждающих этот вывод.

История — наука непростая, ибо ее многочисленные загадки и тайны напрямую связаны с уникальным статусом человека в мире и свободой его воли. Тайна истории кроется в тайне человеческой личности. Поэтому история — это причудливое сочетание закономерностей и случайностей, иррационального и рационального, переплетение Добра и Зла.

Человечество, если, конечно, оно с течением времени не мутирует или не погибнет от взрыва сверхновой звезды, когда-нибудь раскроет тайны возникновения Вселенной, жизни, разума, но тайн прошлого полностью не постигнет никогда, поскольку с течением времени это прошлое все более отдаляется от нас, «теряясь во мгле веков». Недаром культуролог Б. Парамонов как-то обронил, что «современники всегда лучше видят и понимают события, чем последующие мемуаристы или историки».

Трудности интерпретации противоречивой и быстро меняющейся исторической конкретики столь существенны, что заставляют задуматься о невозможности адекватно и полно отразить в существующих объяснительных категориях «конечный смысл» тенденций, социальных и политических практик или феноменов. Французский историк А. Курно как-то заметил, что «искусство объяснять, так же как и искусство обсуждать, часто не что иное, как искусство располагать трудности в ином порядке. Говорят, что смысл некоторых вещей окутан столь глубокой тьмой, что никакими усилиями человеческого разума не дано ее рассеять или уменьшить, можно только ее переместить».

В этом смысле всякая историческая концепция неизбежно структурируется как открытая и незавершенная, тем более, что история России содержит великое множество вопросов, ответ на которые возможен только через «расположение трудностей в ином порядке».

Историю вершат люди. Они же ее нередко искажают и фальсифицируют. Разобраться в событиях минувших лет и эпох, вникнуть в действия и характеры персонажей истории — означает понять суть исторических процессов, происходивших в те времена.

Историк Ю. Магаршак справедливо полагает, что во всех странах мира правители старались переписать историю под себя, поэтому стремились повлиять на историков, писателей и драматургов. Ложь, ставшая канонической, превратилась в часть незыблемой части культуры многих стран, а также и мировой истории. Россия в этом ряду является, возможно, первой среди равных, но далеко не единственной. Ибо в российской истории искажено так много, что иногда кажется, что нет ни одного участка ее длиной в несколько десятков лет, который историческая наука описывала бы объективно[4].

Разумеется, история — это то, что произошло, свершилось, и другого не дано. Ни отменить свершившегося, ни добавить в него ничего нельзя, разве только в фантастических романах. Но почему бы не добавить немного любознательности, игры воображения и ума, и поставить вопрос, «что было бы, если…».

Если бы, например, князь Владимир выбрал не православие, а католичество, ислам или иудаизм? Ясно, что развитие государства и общества протекало бы иначе. Как развивалась бы Россия, если бы декабристы победили? Или если бы власть в стране захватил вождь крестьянско-казацкого восстания Е. Пугачев? Можно ли представить себе Россию без Великого Октября? Что было бы, если бы летом 1941 г. первым начал военные действия не Гитлер, а Сталин? Как развивались бы события, если бы в борьбе за власть после смерти Сталина верх взял Л. Берия? Или если бы вместо М. Горбачева генсеком был избран Г. Романов? Эти и многие другие вопросы интересны тем, что требуют учета причинно-следственных связей, осмысления культурно-исторического контекста, исторической случайности, психологических факторов и обстоятельств, в конце концов, субъективного фактора.

В своей статье с броским заглавием «То, чего не было, — не забывается» В. Рыбаков делает любопытные выводы о значении альтернативной истории. «Альтернативные истории ценны для нас тем, что они, во-первых, как нельзя лучше фиксируют уровень исторической грамотности тех или иных групп населения. Во-вторых, они с полной откровенностью демонстрируют характер и эмоциональную интенсивность отношения этих самых групп к тем или иным реальным и полуреальным или даже вполне вымышленным историческим событиям. И, наконец, в-третьих, с предельно возможной откровенностью обнажают исторические ожидания и фобии этих же самых групп. Ни один другой вид исторического и историографического творчества на такое не способен»[5].

Сопоставление различных видов знания в идее альтернативности истории позволяет говорить о сложности познания в связи с неопределенностью, более того, вероятностью исторического процесса. Но сослагательность сослагательности рознь. Историк и философ С. Экштут пишет о контрфактическом моделировании в истории и выделяет пять уровней постижения проблемы:

1) этот уровень связан с поиском исторической альтернативы в реальном историческом пространстве, в реальном социальном времени — здесь и теперь. Это касается событий, которые не завершились;

2) событие совершилось, произошло то, что произошло. Но еще вчерашние непосредственные участники событий, сохраняющие ощущение непосредственного контакта с выбором того, что стало событием, моделируют ситуацию: а что было бы, если бы… (например, смоделируем ситуацию после победы восстания 14 декабря 1825 г.);

3) сталкиваются мнения историков, которые не были непосредственными свидетелями событий, с мнениями участников событий;

4) историк, изучивший события, пишет текст, но при этом логика исследования и логика изложения отличаются. Историк не застрахован от субъективизма и может исказить события и придать большее значение тому, что на самом деле не имело такого звучания; так рождается ирония истории. На этой стадии моделируется контрфактическое развитие событий, которое становится историографическим фактом;