Александр Борянский - Три стороны моря

— Добрый вечер, Ника.

— Прекрасный воздух в этих горах, правда?

— Правда. Чистый и холодный, он отгоняет иллюзии.

Я закрыла глаза и вдохнула идущую грозу.

— По-моему, ты красивей Афродиты, Ника. Но твоя красота жестче.

— Раньше ты не говорил мне этого.

— Теперь нечего скрывать. На земле у меня осталось два скромных жертвенника. Даже не храма, жертвенника. Твой отец лицемерно освободил меня, Ника.

— Я не отбирала у тебя смертных.

— Я знаю.

Это загадочное существо — титан. Он старше отца, хотя в это трудно поверить. Он последний из первых.

Титаном был Кронос. Олимпийцы одолели титанов. В отличие от нас, Прометей видит рваные куски будущего. Он не умеет их соединить, их сложно понять, но они бывают завлекательно-чарующи. Это не то будущее одной человеческой жизни, которое могу вычислить я, да и любой из нас; это настоящее далекое будущее, цепи за цепями поколений.

— Я хотела тебя спросить: ты не встречал в своих видениях такую штуку — олимпийские игры?

— Тебя трудно любить, Ника. Ты очень расчетлива. Кто сейчас твой избранный?

— Я в поиске.

Освобожденный, он отказался возвращаться, навсегда выбрав дикие неприветливые горы. Я часто прихожу сюда: он чем-то притягивает меня. Может быть, тем, что, как говорят, отец сковал его даже не за строптивость, а из-за того, что титан дерзнул в меня влюбиться. Да, так говорят.

— То, о чем ты спрашиваешь, это что-то грандиозное. Как и многое другое, оно наверняка переживет меня. Это очень далекое будущее… И там, в далеком будущем, все во имя твое, я видел и радовался, все ради тебя, и город твой в самом центре мира благодаря этим вот играм, прекрасная моя Афина!

— Двести лет? Триста? Пятьсот?

— Что ты! Там все три тысячи, если не больше.

Я расхохоталась.

— Чему ты смеешься?

— Бедняга Фебби! Признайся, ты сам выдумываешь свои видения?

— Я не Фебби, чтобы выдумывать.

— Фебби не выдумывает, он творит.

— Не будем спорить. Лучше скажи, ты давно заглядывала в Палестину?

— А что?

— Да так…

— Нет-нет, говори!

— Там появился новый народ. Обрати на него внимание.

— Беглые египтяне, что ли? Тоже мне народ без имени.

— Он имеет имя, Ника. Знаешь, какое?

Я не отвечала. Не терплю, когда я чего-то не знаю.

— Богоборец,[59] — сказал титан. — Такое вот имя для народа.

— Это дела древнего пантеона. Мы с древним пантеоном друг другу не мешаем.

— Я открою тебе кое-что… Бог, именующий себя Атоном, не имеет никакого отношения к древнему пантеону.

— А как же… Кто же это?

Прометей пожал плечами.

— Я ведь не имею к вам отношения, олимпийцы.

— Ты?

— Просто я проиграл. А он нет.

Мы молчали в прозрачной тишине гор. Что-то жутковатое, пронзительное промелькнуло перед моим внутренним взором.

— Теперь тебе будет о чем подумать в ближайший десяток лет, да, Ника?

— Ты говоришь, меня трудно любить? Мне и самой трудно.

— Неужели?

— Расскажи мне сказку, титан!

— Какую сказку?

— Ту, что ты подсмотрел в своем невероятном будущем. О том, как бывает нам с тобой трудно.

— Я тебе рассказывал ее пять раз, слово в слово.

— Давай, а не то я позову эхо и сотворю обвал в твоих чудных горах.

— Ну-ну!

— Расскажи сказку, — повторила я, — о наших трудностях.

— О ваших трудностях? — он усмехнулся не слишком доброй улыбкой. — Так и быть, Ника. Последний раз.

Титан Прометей заглянул мне в глаза и начал:

— Когда Румата миновал могилу святого Мики, седьмую по счету и последнюю на этой дороге, было уже совсем темно…

Эписодий третий:

Египет и народы моря

Я есть тот, кто восходит к свету, неуклонно продвигаясь вперед, и чье имя неизвестно. Истинно говорю, обличил мои переходят друг в друга.

А сон Ба-Кхенну-фа был таков.

Будто бы он очутился в середине солнца, в самом сердце — и неведомо как не сгорал. Вокруг неистовствовал огонь, способный спалить тысячу Кемт, а он стоял и молчал, без желаний, без страха, без движений. Нет, это не был бог Ра, о коем читал жрец над бальзамированным по всем высоким правилам телом брата. И ничто не свидетельствовало о том, что это бог Атон. Стихия огня — и только.

Но вот кто-то лихой и насмешливый спросил его: «Что ты хочешь? Чего тебе надо, Ба-Кхенну-ф? Единственное главное твое желание будет исполнено». И, несмотря на насмешливость интонации, Ба понял: это правда.

Дух его одновременно заметался и возрадовался. Он стал лихорадочно перебирать множество «хочу», чтобы выбрать единственное главное.

И с удивлением обнаружил, что ни одного настоящего «хочу» нет.

Все рассыпались под пристальным взглядом. Допустим, он попросит очень, очень много золота, и серебра, и всех ценностей, какие есть под небом, — и получит их. Но он может заболеть, завтра, когда угодно, в любой момент, и не найдется излечения, и чем поможет колоссальное богатство?

Допустим, он попросит здоровье и силу до конца дней, а дней столько, сколько возможно для смертного, — и получит. Вроде правильный выбор. Но встретится прекрасная девушка, лучше тех, которых он знал до сих пор, лучше всех, кого он любил до сих пор, и откажет ему — у нее будет другая любовь, и лишь увеличат мучения здоровье и сила. Конечно, Ба не слишком верил, что какая-то девушка ему откажет, но еще хуже, если она тоже его полюбит — но заболеет и умрет, как Нефертари Рамзеса. Допустим, он попросит вечную любовь прекраснейшей девушки, любовь взаимную, чтобы и он не смог разлюбить ее, но жалкой виделась ему любовь в бедности, в старости или посреди пустыни.

Ладно! Он захочет, и ему дадут несокрушимую власть, он займет место Рамзеса после смерти Рамзеса — но счастлив ли Рамзес?

Он выберет знание. Ему откроется, как движутся облака и когда приходит дождь, он спрячет в голове больше истин, чем все жрецы вместе взятые. Соблазнительно, подумал Ба… И еще подумал. И ясно увидел, что во многом знании не может не быть много печали, и кто умножает познание, соответственно, умножает и скорбь. Даже во сне мысль понравилась, ее следовало объяснить Атон-Рону, не забыть бы: не сейчас, но потом она им пригодится.

Ни одно исполнение, ни одно чудо не вело к счастью.

Ему стало жарко. Если он не найдет свое главное желание, огонь уничтожит его. Во сне Ба почувствовал боль. Так ведь не бывает?..

И когда ему обожгло внутренности, он догадался, что светящая высшая сила — солнце? не солнце? — выполняет желания всех людей на земле, в точности, никого не обманывая. По одному на каждого. Исключений нет, все получают свои порции крупы с тамарискового кустарника. И тысячи тысяч единовременно выполняемых божеством желаний сталкиваются в противоборстве. Наш мир — это громадный камень, влекомый рабами в разные стороны.

Будь человек одинок в мире — он был бы счастлив, ибо его желания тотчас удовлетворялись бы всемогущей силой, удовлетворяющей любые желания. Будь людей двое — скорей всего, они тоже остались бы счастливы, ведь двое — простой механизм, желания еще не отменяли бы друг друга. Но будь человек одинок, он тут же попросил бы: «О светящий, сияющий, дай мне брата!»

Так подумал Ба во сне.

…и женщину, и работников, и мастеров, и виноделов…

«Дай мне брата!» — закричал Ба.

Однако это не было тем единственным главным желанием. Он надеялся услышать Аб-Кхенну-фа — ради совета. Но когда пылающий огонь вопрошает, чего ты хочешь, ты с ним один на один, у тебя не может быть советчиков.

Человек рождается один и умирает один.

Неправда, ответил Ба, мы родились вдвоем.

Зато умираете поодиночке.

Вот оно что, значит, я умираю…

Ба рванулся из объятий нагрянувшей смерти…

Проснулся он оттого, что Изис, десятник Мес-Су, тряс его за плечо и звал к военачальнику.

Раздражение — вот что выражало лицо Мес-Су при виде Ба. В последнее время так случалось все чаще.

Ба это прекрасно понимал. Более того, это прекрасно укладывалось в его планы. И все-таки было немного неприятно.

Повзрослевшему Мес-Су очень хотелось убедить себя, что все содеянное соделал он один. Раньше Ба был нужен. Теперь Ба мешал.

Конечно, Ба ежедневно попадался на глаза. Ежедневное напоминание о том, как Мес-Су выпрашивал пророческие слова, как заучивал речи вождя, как не хотел перемен. Конечно, Ба лез с советами; если к ним не прислушивались, завтрашний день доказывал их правоту.

Но у Мес-Су имелась лазейка — несмотря на все усилия, Ба никуда не годился как воин. Туда-то и устремилось самолюбие.

Мес-Су окружил себя двенадцатью избранными десятниками. Вскоре они стали десятитысячниками, пятидесяти-тысячниками… Вторым военачальником Мес-Су назвал Изиса, самого молодого среди них. Изис заменил Ба для Мес-Су: рядом с бородатыми, умудренными глупостью предводителями он выглядел наглым птенцом.