Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов
У меня был. Откуда — Кратов знал, что не понимает. Но чувствовал, что это важно.
Он умный человек. Жаль, что стоит поперёк.
Впрочем — он делал свою работу. Я делал свою. Просто наши работы не совпадали.
Семнадцать месяцев впереди. Кратов — часть этих месяцев. Малинин — часть. Рябов — часть, хотя об этом я ещё не знал.
Я закрыл глаза.
Глава 9
Харьков сдали в двадцать пятых числах мая.
Я узнал об этом не из официального приказа — из разговоров. Связные привозили не только бумаги, но и слухи, и слухи обычно опережали бумаги на сутки-двое. Потом пришёл приказ — и слухи стали фактом.
Батальон получил приказ на отход в тот же день. Рябов собрал командиров в пять утра — коротко, без лишних слов. Направление — восток, темп — максимальный, но организованно. Немцы шли быстро, и если позволить им обогнать — из отхода получится окружение.
— Арьергард — Ларин, — сказал Рябов.
— Принято.
— Удерживать позиции достаточно, чтобы основные силы вышли. Не больше.
— Понял.
— Не геройствуй.
— Не геройствую.
Рябов посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: верю, но говорю на всякий случай.
Арьергардный бой — это особая работа. Не наступление, не оборона в обычном смысле. Это театр: нужно выглядеть достаточно опасным, чтобы противник не рвался вперёд, но не настолько опасным, чтобы он собрался с силами и ударил по-настоящему. Задержать — и уйти. Задержать — и уйти. Снова и снова.
Первый рубеж я держал у лесополосы к западу от дороги. Немцы вышли на нас в начале десятого — разведка боем, щупали. Я дал им пройти двести метров в открытое поле, потом — короткий удар, отход. Они остановились, ждали поддержки. Это дало нам сорок минут.
Второй рубеж — у реки. Там было хуже: река мелкая, брод очевидный, немцы могли обойти. Дёмин предложил поставить пулемёт выше по течению — там, где берег крутой и брод невозможен. Тогда единственный путь — через нас. Я согласился. Это дало ещё двадцать минут.
Третий рубеж — уже когда основные силы батальона были в безопасности. Здесь я позволил себе меньше осторожности: ударили жёстко, с двух сторон, немцы залегли и вызвали артиллерию. Мы ушли до первого разрыва.
Рябов встретил нас на выходе.
— Потери? — спросил он.
— Четверо, — сказал я. — Двое убитых, двое раненых. Идут сами.
— Хорошо.
— Нехорошо, — поправил я.
— Лучше, чем могло быть, — сказал он. — Основные силы вышли без потерь. Ты держал три часа.
— Трое часов и четверо, — сказал я.
Рябов смотрел на меня.
— Ты всегда так считаешь.
— Всегда.
Он не стал спорить. Просто кивнул и пошёл к своим.
Я отошёл в сторону, достал тетрадь. Записал два имени — убитые в этот день. Потом закрыл.
Двадцать три имени к июню. Я не перечитывал — просто знал, что их двадцать три. Это число жило отдельно, как факт, с которым живёшь и к которому не привыкаешь.
Огурцов подошёл, сел рядом. Смотрел на тетрадь — молча. Он уже знал, что я делаю с ней после боя, и не спрашивал. Просто был рядом.
Это тоже что-то значило.
Мы отходили дальше на восток. Дни стали похожи один на другой: рубеж, удар, отход, следующий рубеж. Немцы шли быстро — слишком быстро для того, чтобы думать о чём-то, кроме следующего часа.
Петров командовал ротой в соседнем подразделении — я видел его иногда, когда наши пути пересекались у переправ или на привалах. Он работал самостоятельно, без надзора. Я намеренно не подходил. Не потому что не хотел — потому что это было правильно. Если подойти — он начнёт ориентироваться на меня, а не на себя. Пусть работает сам. Пусть ошибается и исправляет. Это единственный способ стать по-настоящему.
Один раз он посмотрел в мою сторону с расстояния метров тридцати. Я смотрел в другую сторону. Не потому что не заметил — потому что заметил и решил: не сейчас.
Дёмин в эти дни показал себя именно так, как я предполагал. В сложных ситуациях — надёжный. Не блестящий, не быстрый — надёжный. Там, где другие теряли ориентир, Дёмин делал следующее необходимое действие. Это редкое качество и ценное.
Кулик держал своё отделение плотно — люди шли как один организм, без разрывов. Тарасов работал осторожнее, чем раньше — осколок в Петрово его изменил, как Огурцов и предсказывал. Он больше не торопился. Иногда я думал: может, немного слишком осторожен. Но лучше так, чем как раньше.
К концу мая тетрадь весила иначе, чем в начале года. Не физически — она была тонкая. Но я знал, что в ней, и это знание имело вес.
Рябов однажды вечером, на привале у реки, спросил:
— Ты записываешь каждого?
— Каждого убитого из своих, — сказал я.
— Зачем?
— Ты спрашивал раньше.
— Спрашиваю снова.
Я думал секунду.
— Потому что если не записать — они исчезнут быстрее, чем должны, — сказал я. — Не из памяти сразу. Но постепенно. Имена начнут путаться, лица — смешиваться. Это нормально для головы — она так защищается. Но это неправильно.
— Для кого неправильно?
— Для них, — сказал я. — Они существовали. Они должны продолжать существовать хотя бы в тетради.
Рябов молчал долго.
— Зуев говорил что-то похожее, — сказал он наконец.
— Зуев говорил: то, что не записано — не существует. Я думаю примерно то же самое.
— Ты был с ним близко?
— С Зуевым? — Я думал. — Не близко в обычном смысле. Он меня раздражал первое время. Потом перестал. Потом — стало понятно, что он видит правильно.
— И погиб.
— И погиб.
Рябов смотрел на воду. Река текла тихо — маленькая, летняя, ей не было дела до отступления и до немцев.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Сколько в тетради?
— Двадцать три.
— С июня сорок первого.
— С июня.
— Это немного, — сказал он. — Для двенадцати месяцев арьергардных боёв, пущи, Ржева, Харькова — это немного.
— Это двадцать три человека, — сказал я.
— Я не умаляю, — сказал он. — Я говорю: ты бережёшь людей. Лучше, чем большинство командиров, которых я видел.
— Иногда не берегу.
— Иногда нельзя уберечь, — поправил он. — Это разные вещи. Ты знаешь разницу.
Я знал. Знал и то, что сказать Рябову в ответ нечего — он был прав в своей логике, и эта логика не отменяла двадцать три имени, но и не противоречила им.
