Московское небо - Константин Градов

Я не дошёл до конца счёта и заснул.

Восьмого октября я проснулся в землянке от кашля Захарова. Захаров кашлял сухо, в кулак, стараясь делать это тихо. Гладков уже был у выхода — сидел на корточках над угасшим за ночь костерком, перекладывал золу палкой. Анохин на ящике у входа спал сидя, голова свешена на грудь. Резников на нарах у дальней стены лежал на спине, глаза открытые, смотрел в потолок. Тихонов чистил тот же сапог.

Связной от штабного пришёл, когда я надел сапоги. Координаты — район Можайска, посмотреть и вернуться. Машина шла без замечаний; БАО-шник перед запуском уважительно постучал по обшивке. Я перед запуском провёл ладонью по передней кромке левой плоскости — сам, за Прокопенко.

Тыловой шов держался.

На земле — то же. Минское шоссе шло на восток без перерыва. По обочинам — остановившиеся полуторки, перевёрнутая повозка, людские кучи. Пешие шли по шоссе на встречу к нам. К Москве. Кто-то с детьми, кто-то с узлами. Сверху не разобрать лиц — только направление.

Я взял южнее, чтобы посмотреть Можайскую линию. Линия была. Окопы свежие, желтоватые, пехота окапывалась ровно — не в отчаянии, в работе. Дым от полевых кухонь шёл вертикально, ветра не было. Между линией и шоссе было пусто. Между линией и западом, далеко за линией, тоже было пусто. Тех, кто шёл сюда с запада, я с этой высоты не видел. Но они шли. Это я знал не из памяти, а по обстановке.

Москву я тоже видел. Севернее, в дымке утренней, серое пятно. Не близко, но видно. Над Москвой висели аэростаты — точки в воздухе, на высоте около двух тысяч. С такого расстояния они смотрелись как ровный пунктир, будто кто-то прошил небо нитью.

Ничего на запад.

Я начал разворот на обратный курс. На правом развороте слева от меня осталась какая-то деревня; над ней горело что-то одно — то ли изба, то ли стог. Дым шёл вверх ровно, без ветра, и стоял в воздухе высоким столбом. Я этот столб видел до самого аэродрома — когда подходил к полосе, он был ещё на горизонте.

Я вернулся через час двадцать. Автоколонны в районе аэродрома не было. Я написал Тане короткое: «Жив. На новом месте. Адрес прежней почты теперь не годится — пиши на полевую». Номер полевой я взял у Бурцева, отдельно.

Бурцев в штабной у пустой пепельницы сидел над списком. Без планшета. Список был мой — тот, что он дал мне утром седьмого. Я положил его обратно на стол. Бурцев пододвинул к себе чернильницу и записал что-то напротив одной строки. Что — мне не показал.

— Завтра, может быть, — произнёс он.

Это всё.

Девятого ночью пошёл дождь со снегом, первый. Я слышал его не сразу, проснулся от холода в ногах — портянка отсырела через сапог. К утру десятого землянка была холодная. Сапоги стыли. Каша в столовой была горячей — Дуси здесь не было, и каша от этого была другая.

Утром девятого БАО-шник пришёл к семёрке снова, остановился у крыла, не дотрагиваясь.

— Товарищ лейтенант. Разрешите вскрыть капот. Посмотрю масло.

— Не надо.

— Товарищ лейтенант, шесть суток без перебора — машина не лошадь, выстоит.

— Не трогайте. Ждём своего.

Он не стал спорить. Постоял ещё секунду, повернулся и пошёл к соседнему капониру. Я проводил его глазами. Это был хороший сержант. Прокопенко бы понял.

Десятого работали два звена 2-й и 3-й эскадрилий — по колоннам в районе Гжатска. Утром ушли четыре машины, к обеду прилетели три. Одна не вернулась. Кого — я не уточнял, Бурцев в этот день был в штабной с полудня до темноты. Машины садились со стороны солнца, дым моторов держался в воздухе минуты по две за каждой — ветра по-прежнему не было.

Семёрка моя стояла. Машина ждала Прокопенко. БАО-шники её не трогали — я попросил не трогать. Я не объяснял почему.

Перед обедом я вышел на стоянку и постоял у крыла минуты три, без дела. Потом вернулся в землянку.

Гладков в землянке достал гармонь из чехла. Подержал на коленях. Не играл. Положил обратно.

Это был знак, что цикл траура начался, но ещё не пошёл.

К ночи на западе горело небо. Не близко, не пожаром — длинной полосой по горизонту, ровной, как шов. Я постоял у выхода из землянки минуту. Резников вышел рядом, тоже постоял. Подбородок поднял, проследил взглядом полосу по горизонту слева направо. Куртка у него была застёгнута до самого верхнего крючка — ленинградская привычка к холоду, я её отметил отдельно.

— На завтра — погода?

— Та же. Дождь со снегом ночью.

— Понял.

Это было всё, что он сказал. Ушёл обратно в землянку. Я остался ещё на минуту — посмотреть, не сдвинется ли полоса. Полоса не сдвинулась.

Одиннадцатого октября утро было серое, плотное. Воздух мокрый — не туман, но похоже. На траве у капонира лежала ночная морось крупными каплями, не успевшими осесть. Я вышел на стоянку рано, до завтрака. Фуражка натянута, шинель не застёгнута. Постоял у крыла семёрки. Ладонь на переднюю кромку класть не стал — это было не моё дело сегодня.

С восточной грунтовой пришёл шум полуторки. Я в первое мгновение подумал, что это БАО — у них с утра обычно ходила машина за хлебом. Но звук шёл не от ворот БАО, а с другой стороны, и я сразу понял, что не БАО.

Потом — второй мотор. Потом — третий.

Я стоял и слушал, не оборачиваясь сразу. Считал. Три. Уходило шесть.

Колонна пришла не вся.

Я пошёл к воротам стоянки.

Полуторки въехали по очереди, серые от грязи. Тенты на двух были целые, на третьей — порванный, болтался на одной растяжке. Из первого кузова первым выбрался Прокопенко — спрыгнул на землю, не пользуясь подножкой, как привык.

Телогрейка у него была чёрная от пыли по плечам и белая по нижнему краю — там, где спал, прислонившись. На правом колене был кровавый отпечаток ладони. Не его кровь — у него ладонь была обмотана тряпкой, тряпка чистая.

Он пошёл к семёрке. Остановился за два шага до передней кромки левой плоскости. Не положил ладонь — стоял.

Из второго кузова выбирались Хрущ и двое мотористов, которых я знал в лицо без имени. Хрущ помогал кому-то слезть. Это был Морозов; вылез сам, держась за борт, шинель на плече. Снизу к нему