Последний довод Маранцано - Наиль Эдуардович Выборнов
— Привет, — сказал я, присаживаясь в кресло напротив.
— Привет, — ответила она и сделала еще глоток.
Голос ровный, но обида в нем слышна отчетливо. Да уж, только этого мне не хватает…
Я посмотрел на нее, потом на бокал. Бутылка на столике была уже практически пуста. Она, конечно, русская, но все равно бутылка, да еще и в одно лицо.
Я наклонился, взял бутылку, осмотрел.
— Французское? Хороший выбор. Но не у нас куплено, мы такое не возим.
Она ничего не ответила, а я почувствовал себя как-то неловко. Сложно это все.
— Что случилось? — спросил я.
Она подняла взгляд, посмотрела на меня и сказала:
— Ничего не случилось. Просто очередной вечер, когда я одна.
Я вдохнул, досчитал до четырех и выдохнул. После чего попытался сказать нежным голосом:
— Гэй…
— Чарли, — перебила она меня и поставила бокал на стол. — Мы женаты девять дней. За это время мы общались… — она посчитала что-то в уме, и сказала. — Три раза за ужином. И два за завтраком, и то ты уходил раньше, даже кофе, который я тебе варила, не допивал. Ты встаешь до того, как я просыпаюсь, и приходишь, когда я уже сплю.
Я не стал возражать, потому что прекрасно понимал, что она права. Надо было дать ей выговориться.
— Я понимаю, что у тебя дела, — продолжила она, и к обиде в ее голосе примешалась еще и злость. — Я всегда понимала, что у тебя дела. Еще до свадьбы. Но сейчас другое.
Все-таки ревность? Думает, что я ей изменял, когда не был дома? Да в общем-то, ничего такого не было, я просто ночевал в задней комнате социального клуба, потому что было уже слишком поздно, и мне не хотелось идти домой и будить ее своим приходом.
— Почему другое? — все-таки спросил я.
— Это другое, потому что я теперь твоя жена, — сказала она. — Не девушка, которая живет у тебя, Чарли. Жена. И я не понимаю, что это значит, потому что ничего не изменилось. Я по-прежнему сижу одна и жду, когда ты приедешь.
Она снова помолчала, после чего сказала:
— Роуз говорит, Винни тоже весь утонул в работе, но чем именно занят, не говорит. Она-то, правда, спокойнее, говорит, что это такая жизнь, и что мы знали, что выбирали. Может быть, но мне от этого не легче.
— Роуз права, — сказал я. — Это такая жизнь.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю, что она права. Но все эти люди в дорогих костюмах, с которыми мы общаемся. Они называют тебя боссом, это означает, что ты — главный. Так почему ты стал работать еще больше?
Как бы это смешно ни было, но именно потому что я босс. Да, мне больше не надо ездить лично и собирать долю с каждого лавочника. Впрочем, я этого и не делал, с этим вполне себе справлялся Бруни, а теперь Биандо и люди под его началом. Только вот работы лишь прибавилось, только задачи теперь были гораздо более высокого уровня.
— Потому что я босс, — ответил я. — Босс не знает отдыха, так всегда бывает. Я должен сделать так, чтобы все работало, как должно.
— Босс не знает отдыха, да. Я… Я не прошу тебя бросить все и сидеть дома со мной. Я просто хочу понимать, что происходит, Чарли. Хоть немного. Иначе я чувствую себя мебелью в этой квартире.
Она говорила с плаксивой интонацией, вместе с ее словами струилась обида. И она не выдавливала ее из себя, она в действительности так себя чувствовала.
— Ты не мебель, — сказал я.
— Тогда объясни мне, — сказала она уже громче, и в ее глазах появились слезы. — Объясни мне, что происходит. Это ведь и меня касается, в прошлый раз ты заставил меня несколько недель просидеть в квартире.
— Это опасно, — сказал я. — Если начнется что-то серьезное, тебя могут прижать. Ты знаешь, что часть моих доходов идет из нелегальных источников, и если от своих коллег я могу тебя защитить, то вот от полиции это сделать будет гораздо сложнее.
— Я не хочу знать всех деталей, — она выдохнула. — Просто объясни, что происходит, и почему ты каждый день уезжаешь с утра и возвращаешься вечером с таким лицом, будто мир рушится.
Я посмотрел на нее, а она на меня. Прямо, не плакала, просто ждала ответа. Это было хуже, чем если бы она заплакала или закричала. Просто взгляд человека, который устал ждать и хочет наконец понять.
Я открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент оркестр по радио закончил свою пьесу, диктор что-то сказал, и потом началась музыка. И голос.
Гэй замерла — это был ее голос.
Я узнал запись сразу — та самая пластинка, которую они записывали в феврале. Голос по радио у нее звучал иначе, чем вживую — немного глубже, и с французским акцентом. Но это была песня, которую она писала сама.
Гэй посмотрела на радио, после чего проговорила:
— Это я.
— Это ты, — подтвердил я.
Она сидела и слушала себя. Это, пожалуй, был важный момент для нее — услышать свой голос вот так вот, случайно по радио. Мы и до этого слушали ее песни, но не в такой момент, когда все натянулось, как струна.
Песня длилась минуты три, мы оба молчали. Когда она закончилась, диктор назвал ее имя — Гэй Орлова — а потом название пластинки. Естественно, она не стала брать мою фамилию в качестве псевдонима.
— Он назвал мое имя, — проговорила Гэй.
— Назвал, — кивнул я. — И это слышит весь Нью-Йорк.
Она посмотрела на меня еще секунду, а потом что-то изменилось в ее лице. Обида никуда не делась, это было видно, но стала чуть мягче. Она взяла бокал и сделала еще один маленький глоток.
— Миллс говорит, что летом мы сможем записать еще пластинку, — сказала она. — Первая хорошо продается, да и сам видишь, по радио ее играют.
— Значит запишите, — ответил я. — И ты станешь знаменитой.
— Откуда ты знаешь? — спросила она.
— Потому что ты хорошо
