Последний довод Маранцано - Наиль Эдуардович Выборнов
— Ты понимаешь, что без моей поддержки твоя Семья — ничто? — продолжил Маранцано все тем же рутинным тоном. — Не потому что ты слабый человек, Джозеф, нет. А потому что у тебя мало людей и маленькая территория. И потому что без того, кто скажет остальным, что с Профачи не нужно связываться, тебя бы давно не было.
Это было уже унижение. Откровенное унижение, да еще и на глазах других людей. И унижал Маранцано босса, а это означало, что он считал себя намного выше. Так оно и было.
— Я понимаю это, дон, — тихо сказал Профачи.
— Вот и хорошо, — кивнул Маранцано. — Значит, ты понимаешь и то, что твоя лояльность — это не опция. Это единственное, что у тебя есть.
Рейна посмотрел на Профачи, который постепенно начинал краснеть. Гаэтано думал о том, что если бы услышал такое в свой адрес, то, возможно, нашел бы, что ответить. Джозеф вот не нашел, он просто кивнул и опустил взгляд.
— Одиннадцатого мая, — проговорил Маранцано. — Атлантик-сити. Я собрал всех, все двадцать шесть Семей. Там будет разговор о том, как устроено наше дело сейчас, и как оно должно быть устроено на самом деле. О порядке и о том, что каждый занимает свое место и понимает, за какие заслуги он здесь, и что должен делать.
Он помолчал немного и продолжил:
— Цезарь не спрашивал разрешения строить Рим. Он строил. А те, кто понимал, что это правильно, стояли рядом и помогали ему. Те же, кто не понял… Что же. История не запомнила их имен.
Это был уже третий раз за разговор, когда Маранцано говорил о Цезаре. Более того, проводил прямую линию между собой и римским императором. Это было уже не сравнение, Сальваторе утверждал, что у них с Цезарем один статус.
Раньше — Рейна был готов поклясться — такого не было. Даже с любовью Маранцано к истории, с его пристрастием к красивым речам. Что-то изменилось в голове у этого человека с тех пор, как в нее попала пуля.
— Вопросы есть? — спросил Маранцано.
Никто не осмелился ничего спросить.
— Хорошо, — продолжил он. — Тогда я жду вас в Атлантик-сити, — он посмотрел на каждого по очереди, последним на Рейну, и задержал на нем взгляд чуть дольше. — Гаэтано.
— Да, дон? — спросил Рейна.
— Я доволен, что ты здесь, — сказал Маранцано. — Прямо как на свадьбе у Лучано. Я знаю, он тебя спас, но я надеюсь, что, когда придет время, личная привязанность тебе не помешает.
— Да, дон, — повторил Гаэтано, подумав, что уж чего он делать точно не будет, так это не пойдет на поводу у этого безумца. И похоже, что это дошло до всех.
— Надеюсь, что ты услышал, что я сегодня сказал, и ты понял все правильно.
— Я услышал, — сказал Рейна.
— Тогда идите.
Рейна вышел первым, за ним остальные. Они не разговаривали — говорить было не о чем. Даже в лифте, на котором они спустились на первый этаж. Вышли на улицу, пожали друг другу руки, и все разошлись к своим машинам, где их уже ждали водители.
Рейна думал о том, что видел Маранцано в разные времена. Он видел его спокойным и видел злым, когда тот желал головы Массерии. Видел его жестоким и, наоборот, великодушным. Но таким как сегодня — не видел.
Не было больше той холодной точности, с которой Маранцано вел разговоры, того умения держать людей на нужной дистанции, и при этом давать им ощущение, что они все равно важны. Не было того, что сделало его в конечном итоге боссом всех боссов.
Была… Рейна, пожалуй, назвал бы это манией величия. Сегодня Маранцано унизил Профачи, мимоходом, будто не придавал ему большого значения. Он упрекнул Рейну и Скализе, будто это было его правом — упрекать без объяснений. И говорил о себе, как о Цезаре.
Все знали, что пуля прошла всего лишь вскользь по черепу. Рейна знал это. Да все это знали. И все говорили, что это несерьезно, что он поправится, и нужно всего лишь время.
Но доктора, похоже, говорили о теле. А здесь явно какая-то душевная болезнь. Или умственная. Рейна, как католик, считал, что это одно и то же.
Рейна сел в свою машину, и водитель тронул ее с места.
А Рейна смотрел в окно, не замечая проносящихся мимо зданий, и думал, что если то, что он увидел сегодня — не случайность и не творческий порыв, а новая норма поведения, то в Атлантик-сити будет трудно. Очень трудно.
И думал о Лучано, который, наоборот, рационален до мозга костей, и у которого есть идеи, что должны пойти на пользу всем. И Гаэтано знал, рядом с кем он будет в этом противостоянии.
Глава 5
Дальше все было рутинно — бизнес, встречи и прочее. Мы увиделись со Скализе и обсудили все в общих чертах, но он-то как раз был полностью на стороне Маранцано, потому что был обязан ему своим положением. Стало абсолютно ясно, что его придется менять. Тем не менее, убивать Фрэнка мне не хотелось — он пользовался уважением среди людей бывшей семьи Минео, и если его не станет, может возникнуть раскол. Другое дело — если поставить его консильери.
Во вторник домой я приехал около восьми вечера. Весь день — встречи, разговоры, телефонные звонки, снова встречи. Я планировал уехать, пусть и на пару дней, и мне надо было убедиться, что бизнес без меня не рухнет. Я и до этого планировал на Кубу, на целую неделю, но одно дело — просто так, а совсем другое, когда на нас может начать давить Маранцано.
Поднялся на лифте, открыл дверь ключом.
В квартире пахло духами и чем-то сладким, скорее всего вином. Свет в квартире был выключен, но из гостиной доносилось свечение — скорее всего горел один торшер. Это значит, что Гэй должна быть дома.
Я разулся, двинулся в комнату, и увидел свою жену, которая сидела на диване, поджав под себя обе ноги, с бокалом в руке. Она увидела меня, посмотрела, но не поздоровалась. Это было первым признаком, что что-то не так.
Я понял, что меня ждет скандал, причем весьма справедливый. Последнее время мне было
