Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

лет девяти, тянула к колодцу ведро, косясь на братьев.

Я остановился у калитки. Женщина повернулась ко мне. Лицо усталое, под глазами тени.

— Молитвами святых отцов наших, хозяюшка, — сказал я, ступая во двор.

— Аминь, Григорий, — негромко ответила она. — Узнала.

Это была вдова Трофима, Пелагея Ильинична Колотова. Я ее раньше в станице видел, конечно, но вот так, разговаривать не приходилось.

Мальчишки сразу замолкли, уставились на меня с интересом. Девчонка шагнула ближе, рассматривая внимательно.

— Проходи, Гриша, — сказала вдова, вытирая руки о передник.

Я подошел почти вплотную, остановился, не зная c чего начать.

— Я к вам… — начал я и запнулся.

Слова застряли поперек горла. Она только кивнула.

Села на лавку у стены хаты, показала мне на другое место:

— Садись.

— Я постою, — покачал я головой.

— Рассказывай, Григорий, — тихо сказала она. — Как он…

Я вдохнул и рассказал все. А особо — как Трофим за меня смерть принял.

— Он меня телом закрыл, — сказал я. — Если бы не он, тут бы сейчас я перед вами не стоял.

Голос предательски дернулся, я кашлянул.

Пелагея слушала внимательно. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. Когда я замолчал, она вдруг поднялась, подошла вплотную, посмотрела прямо в глаза, а потом просто обняла. По щеке у нее тихо потекли слезы.

— Не вини себя, Гриша. Трофим был воином, такая уж казачья доля.

Я только кивнул, слов не находилось.

— Пелагея Ильинична, — сказал я, отступая на шаг, — пока я жив, вы без помощи не останетесь.

Она подняла взгляд.

— Ты мне тут… — попыталась подобрать слово, махнула рукой.

— Если в чем нужда будет вам или деткам, завсегда обращайтесь.

Она хотела что-то возразить, потом только вздохнула:

— Спасибо, Гриша.

— Это вот детям, — добавил я, протягивая сверток.

Развязал полотняную тряпицу. Там были пряники. Глаза у мальчишек сразу загорелись, девчонка тоже улыбнулась.

— Спасибо, — кивнула Пелагея, приняв угощение.

Она уже было повернулась к дверям.

— Может, к столу? — спохватилась.

— Спасибо, не сегодня, — покачал я головой. — В следующий раз.

Я попрощался и направился домой. На этот вечер у нас был намечен отдых.

В бане собрались мужской компанией. Пришел сосед Трофим Бурсак с Пронькой, Сидор, Яков и Степан. Мирона плотника и Ефима печника в этот раз не было — все в работе. Звал Аслана, но он отговорился не до конца зажившими ранениями. Посидели и погрелись отлично. Дед тоже присоединился ненадолго.

Станичники с интересом расспрашивали о случившемся под Георгиевском. Мы, сглаживая острые углы, рассказали, что могли. Станица — та же деревня: на одном конце чихнули, на другом здоровья желают. Ничего не утаишь.

С Яковом договорились продолжать наши тренировки. Он только начал меня учить, как вся эта вакханалия закрутилась, а теперь самое время вернуться.

* * *

Утро началось с тренировки. Ко мне присоединился Пронька, который, как оказалось, все время, что я отсутствовал в станице, занимался. Выносливость прокачал знатно: бежал наравне со мной или даже пошустрее. Возможно, из-за длины ног, а возможно, просто благодаря регулярным занятиям. На турнике тоже отлично себя показал. Договорились, что по возможности будем каждое утро повторять.

Пришел Сидор, с которым мы еще с вечера сговорились. Этот здоровяк должен был начать копать ледник. Как раз до холодов успеть. Сентябрь-то считай уже вышел. Днем еще солнышко греет, а вот по ночам уже чувствуется.

Договорившись с Сидором по разметке будущего ледника и выдав инструмент, я оседлал Звездочку и покатил на выселки к Семену Феофановичу Турову. Надеюсь, мастер меня не прогонит. Занимался-то я у него регулярно, но до того, как в Ставрополь уехал. Перерыв вышел большой.

Выселки Семена Феофановича стояли в стороне от станицы. Пара хат, покосившийся сарай, маленький сад, а дальше — бугристое поле, порезанное балками. За ним поднимались темные холмы, и в дымке виднелась гряда Кавказских гор.

На дворе Турова ничего не изменилось. Чурбаки для рубки, вкопанные колья, на веревках подвешены пучки соломы, выбитая ногами до пыли площадка.

Я спрыгнул со Звездочки у плетня, повел кобылу к колодцу. Не успел ведро опустить, как дверь хаты скрипнула.

На крыльцо вышел сам хозяин. Сутулый на первый взгляд, сухой, седой, в простой выцветшей рубахе, подпоясанный ремнем. На ремне — нож, в руке — шашка без ножен.

— Здорово дневали, Семен Феофанович, — сказал я, отпуская повод.

Он посмотрел на меня прищуром, перевел взгляд на лошадь, на мою одежду. На лице мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Слава Богу, Гришка, — хмыкнул он. — Слыхал, пришлось тебе пострелять.

— Было немного, — пожал я плечами. — Вот, если не откажешь, хочу дальше науку твою перенимать. Перерыв большой вышел.

— Перерыв, говоришь, — он сошел с крыльца. — Перерыв — это когда два дня шашку в руки не брал. А то, что у тебя вышло, — это считай уже заново начинать.

Он подошел ближе, хлопнул ладонью по плечу. Рука у старика была тяжелая.

— Жив остался — уже добре, — подытожил он. — Ладно. Раз приехал — не выгоню. Сначала разомнемся, а там посмотрим, не растерял ли ты все, чему я тебя учил.

Я отвел Звездочку к коновязи, расседлал кобылу и вернулся на площадку.

— Круг по двору, — показал Туров. — Бегом. Пока не скажу — не останавливайся.

Как и раньше, все началось с разминки. Пока Феофанович не решил, что достаточно, я только и делал, что бегал, приседал, прыгал, кувыркался, отжимался.

Объяснять, что с утра я уже успел себя «разогнать», смысла не было — характер учителя я уже знал.

— Хватит.

Я встал, переводя дыхание. Рубаха прилипла к спине.

Он протянул мне деревянную палку, приблизительно по длине шашки.

— Стойка, — велел. — Как я тебе показывал.

Я встал лицом к нему. Левая нога чуть вперед, правая назад, пятки не на одной линии, колени подпружинены. Плечи расслаблены, палка — под углом, кончик смотрит чуть ниже его горла.

— Помни: ноги — первое, руки — второе, сталь — третье. Пока ноги не работают — толку от шашки чуть.

Он сделал подшаг ко мне, легко, словно просто перетек. И в этот же миг его палка стукнула меня в кисть.

Я поморщился.

— Видал? — спросил он. — Опять руки. Держи так, будто горящую головешку несешь. Выше поднимешь — обожжешься.