Блич: Целитель - Xiaochun Bai
А потом — его глаза.
Серые, глубокие, как омуты, они изменились. Теперь они горели ярким оранжево-золотым пламенем, зрачки сузились в тонкие вертикальные щели, словно у хищной птицы. В них не было ни страха, ни гнева — только бесконечный поток данных. Он видел не просто Кенпачи — он видел его реяцу, его мышечные сокращения, микродвижения сухожилий, колебания энергии вокруг него. Он видел будущее. Не одно, а десятки, сотни возможных траекторий, каждая из которых вела к боли, к разрушению, к смерти.
«Он смещает вес на левую ногу,» — пронеслось в голове Масато, холодно и четко, как запись в медицинском журнале. «Следующий шаг будет короче, но с большим импульсом. Меч дрогнет вправо на три градуса — подготовка к диагональному удару сверху. Скорость — семь метров в секунду. Сила удара — достаточна, чтобы расколоть стену башни Сейрейтея.»
Масато чувствовал, как его собственное сердце бьется ровно, но слишком громко — будто барабан, отбивающий такт в пустой зале. Он слышал каждый удар, каждую пульсацию крови в висках. Его пальцы левой руки слегка сжались, готовые в любой момент выпустить пламя Хоко или соткать щит из Кидо. Но пока — тишина. Тишина, которая была громче любого крика.
Кенпачи ухмыльнулся. Его улыбка была не просто выражением лица — это был оскал хищника, который учуял, наконец, достойную добычу. Он сделал еще один шаг. Медленный, тяжелый, намеренный. Земля снова содрогнулась, и на этот раз трещина побежала дальше, прямо к ногам Масато, как черная змея, спешащая предупредить о конце.
— Наконец-то, — прорычал Кенпачи, и его голос был похож на скрежет камней под прессом. — Я уж думал, что сегодня больше не произойдёт ничего весёлого!
Масато не ответил. Он видел, как реяцу Кенпачи сгущается вокруг его правого плеча, готовое выплеснуться в атаку. Он видел, как его собственное тело уже реагирует — мышцы ног напряглись, готовые к рывку, пламя феникса зашевелилось под кожей, жаждущее вырваться наружу.
«Он не станет атаковать в лоб сразу,» — анализировал Масато, его взгляд скользил по фигуре капитана, отмечая каждую деталь. «Сначала — пробный удар. Проверка реакции. Он хочет увидеть, насколько я быстр. Насколько я опасен.»
И в этот момент, когда Кенпачи перенес вес на переднюю ногу, готовясь к рывку, Масато уже знал. Он знал угол. Он знал скорость. Он знал точку, где лезвие встретит воздух, и где он должен оказаться, чтобы его избежать.
Он не видел бой. Он читал его, как книгу, написанную кровью и сталью. И первая страница уже была перевернута.
Воздух, сжатый до предела между двумя противниками, наконец разорвался. Это не был просто рывок — это было высвобождение всей той сдерживаемой энергии, что копилась в Кенпачи с момента его первого шага. Его тело, казавшееся до этого неподвижной глыбой, внезапно превратилось в размытую тень. Не было замаха, не было лишних движений — только чистая, безжалостная кинетика.
Меч Зараки — зазубренный клинок, который видел бесчисленные битвы, прочертил в воздухе короткую, яростную дугу. Он не свистел — он ревел. Низкий, гортанный вой, рожденный трением стали о саму плотную субстанцию духовного давления, заполнившую пространство. Удар был направлен не на парирование, не на пробитие защиты — он был рассчитан на то, чтобы раскроить, рассечь, стереть в пыль всё, что оказалось бы на его пути.
Масато не отпрянул. Не уклонился. Его тело, до этого бывшее воплощением неподвижности, совершило одно-единственное, минимальное движение. Он выбросил вперед правую руку. Ладонь была раскрыта, пальцы выпрямлены, но не напряжены — скорее, расположены с точностью хирурга, готового к вмешательству. На руке не было ни перчатки, ни браслета, ни намёка на защиту — только голая кожа, пронизанная сетью тонких, едва заметных шрамов, оставленных годами целительства и тайных тренировок.
«Точка контакта — ровно 47 сантиметров от эфеса. Угол падения — 82 градуса. Сила удара… поглотить нельзя. Только перенаправить.»
Сталь встретила плоть.
Но звук был не глухим хлопком, а пронзительным, металлическим визгом, от которого заложило уши. Это был звук, который не должен был существовать — звук режущего диска, вгрызающегося в бронеплиту. Острие меча Зараки остановилось в сантиметре от ладони Масато, уткнувшись в невидимый, но невероятно плотный барьер.
Это не был щит из Кидо, не энергетический купол. Это была идеально рассчитанная мертвая зона в траектории удара, точка, где сила клинка была максимальна, но и наиболее уязвима для контрдавления. Масато не блокировал удар — он его перехватывал, подставляя под лезвие не твердь, а точку равновесия.
Из-под его ладони, из самой точки контакта, вырвалось пламя. Но не то яростное, алчное пламя разрушения, что рвалось из Кенпачи. Это было холодное, голубое пламя, цветом напоминающее глубинный лёд или небо перед самым рассветом. Оно не пылало — оно струилось, как жидкий азот, обвивая клинок тонкими, извивающимися прожилками. Оно не горело, а замораживало саму энергию удара, дробило её на молекулярном уровне.
Искры — нет, не искры, а целые снопы голубых, сияющих частиц — посыпались из точки столкновения. Они не шипели, не гасли, падая на землю. Они опускались медленно, словно снежинки в безветренный день, каждая — идеальной, хрупкой формы. Они ложились на потрескавшуюся землю, на камни, на сапоги Кенпачи, и там, где они касались, на мгновение проступал призрачный голубой иней, прежде чем исчезнуть без следа. Одна такая «снежинка» упала на тыльную сторону ладони Масато, и он почувствовал её прикосновение — не обжигающее, а леденящее, словно капля жидкого воздуха.
Кенпачи засмеялся. Это был не просто смех — это был грохот обвала, звук чистой, ничем не сдерживаемой радости. Его глаза, единственный глаз, сверкнул диким, нечеловеческим восторгом. Он не видел провала своей атаки. Он видел чудо. Он видел нечто, что стоило сломать.
— ХА! — его рык был оглушительным. — Вот это да! Голая рука! Смело!
Масато не шелохнулся. Его рука, державшая клинок, оставалась неподвижной, но он чувствовал, как дрожь от удара проходит через всё его тело, от кончиков пальцев до зубов. Это была не боль, а вибрация, сродни удару грома, прокатившемуся прямо сквозь него. Его легкие сжались, требуя воздуха, но он экономил его, как драгоценный ресурс.
Его губы едва дрогнули, выдыхая слова тихо, ровно, без единой лишней эмоциональной ноты. Каждое слово было
