В дивизионе - Алексей Дягилев

— Тогда где вы её видели?

— В коридоре. У кабинета военного комиссара госпиталя.

— Что вы там делали?

— Выходил из кабинета после разговора с товарищем комиссаром.

— А она?

— Подслушивала, я так полагаю.

— Следствие не интересуют ваши предположения.

— Тогда не знаю. — Развожу я руками. — Это вам лучше у неё спросить.

— По каким признакам вы определили, что это именно эта подозреваемая, а не другая.

— Рост. Фигура. Цвет волос. Цвет глаз.

— И всё?

— А этого мало?

— Вы абсолютно в этом уверены, свидетель? Я предупреждаю вас от дачи заведомо ложных показаний.

— А разве вы имеете право давить не свидетеля, товарищ следователь? — не сдерживаюсь уже я, так как меня достал этот цирк.

— Вопросы здесь задаю я. — Не отстаёт от меня следак. — Так вы точно уверены…

— Да. Я всё сказал. Где нужно расписаться? — перебиваю я следака.

— Да как ты смеешь, сержант! — Чуть не подавился он промокашкой от возмущения.

— Уймись, Никодим Карлович. Перед тобой свидетель, а не подозреваемый. К тому же он ещё проходит лечение после ранения, и ему уже пора в госпиталь. — Вмешивается полковник Васин, или как я понял капитан государственной безопасности.

— Распишитесь. — Подсовывает мне протокол следак, и тычет пальцем, где нужно расписаться.

А вот хрен ему по всей морде. Без разрешения усаживаюсь на стул, стоящий возле стола, и сначала читаю всё, что написано в протоколе, потом провожу жирную черту в продолжение каждой строки. И только после этого расписываюсь внизу, накарябав фамилию наискосок. Чтобы ничего лишнего они больше в протоколе не дописали.

Следак ажно покраснел от злости, так ему не терпелось меня башкой об стол приложить. Но тут он опять же хрен угадал, потому что я бы его завалил сразу и плевать мне, что дальше будет. Мёртвые не потеют. А я можно сказать уже живой труп. Из этих, как их, ходячих мертвецов — зомби. Видимо почувствовав волну ярости, исходящую от меня, следак поспешил закончить все побыстрее, и выскочил первым из кабинета, пока не началось.

— Все свободны. Кроме задержанной. — Отпускает полковник Васин людей. — Конвой! — кричит он в сторону двери. — Уведите арестованную.

— Ты охренел, сержант⁈ А может ты совсем берега потерял⁈ — усевшись напротив, начинает он читать мне мораль, когда мы остались вдвоём.

— Да покуй. — Отвечаю я. Спокойно глядя ему в глаза. — Вы ведь меня уже списали. Так что днём раньше, днём позже…

— Это с чего это ты так решил?

— Да так, подумалось. — Сверлю я его взглядом.

— Закуривай. — Пододвигает он ко мне пепельницу.

Достаю портсигар и, неспеша размяв папиросу, прикуриваю от коробка, лежащего на столе. Молчу.

— А ты ведь узнал ту бабу, сержант. — Уже спокойно разговаривает капитан ГБ.

— Конечно, как вы и велели. — Отвечаю ему.

— Э нет. Что-то ты темнишь, брат. Сдаётся мне, вы с ней старые знакомые. Мне что, всё из тебя клещами вытаскивать? — повышает он голос.

— Попробуй! — иду я на обострение. — У меня три контузии, ранение. Организм просто не выдержит болевого шока. А покойники не болтают.

— Хорошо. Что ты хочешь? Чего добиваешься? — продолжает расспрашивать Васин.

— Мне нужно поговорить с арестованной. Наедине. — Отвечаю я на поставленные вопросы.

— Кто она такая?

— Всё расскажу, после нашего с ней разговора. Или она сама вам расскажет, это как карта ляжет. Вам ведь момент истины нужен⁉ — Смотрю я в глаза гэбэшника.

— Дай-ка и мне закурить. — Просит Николаич.

— Пожалуйста. — Достаю и открываю я портсигар, угощая полковника его же «Казбеком».

Он молча, о чём-то задумавшись, достаёт папиросу, жестом опытного курильщика разминает её в пальцах, но так и не прикуривает, просто нюхает ароматный табак.

— Врачи не позволяют курить. Сердце. Но иногда хочется. — Как-то устало произносит он.

— Сочувствую. — Ворчу я.

— А, ладно. — Машет он рукой. — В конце концов, что мы теряем? Только разговаривать будете в камере. И за вами будут следить в волчок. Вдруг ты вздумаешь убить эту свою подругу, или она тебя.

— Согласен. — Непонятно чему радуюсь я.

— Тогда пошли. — Тушит он в пепельнице так и не зажжённую папиросу.

Оказывается в этом хитром домике есть подвал, где и устроены застенки НКВД. Несколько камер. Комната для допросов, а возможно и камера пыток за герметичной звуконепроницаемой дверью. Всё остальное пространство заставлено скамейками и столами, видимо этот подвал ещё и как бомбоубежище используют. Охранник со связкой ключей проводит нас к самой дальней камере и, поглядев в волчок, отпирает дверь, запустив меня внутрь.

— Да, это не Рио-де-Жанейро. — Прохожу я вперёд, оглядывая помещение.

Стандартный пенал с двухъярусными нарами у противоположных стен и парашей в углу, рассчитанный на пребывание четырёх человек, а может быть и шести, если лежать на полу. Хотя и больше можно впихнуть. Было бы желание. Зато арестантка помещалась тут одна, с комфортом устроившись на нижней шконке.

— Ну здравствуй, Анфиса, или как тебя там по настоящему зовут. — Присаживаюсь я на нары напротив. — Я смотрю, тебя даже в ад не берут, видать не слабо ты нагрешила, раз осталась на земле мучаться.

— А ты что, пришёл мне грехи отпустить? — садится она на своих нарах, забившись в угол и обняв подушку.

— Я не поп, чтобы тебя исповедовать, — смотрю я ей прямо в глаза. — Как тебе удалось выжить?

— Он ещё спрашивает. — Хмыкает Анфиска. — Ты, идиот, попал в самую толстую кость, из не самого убойного пистолета. Да, я чуть не сдохла тогда от боли, и ноги у меня отнялись. Но пуля не повредила позвоночник, застряла в тазовой кости. Губу же я от боли прокусила, ждала, что ты меня добьёшь. Пожалел?

— Пистолет дал осечку. — Честно признался я.

— Вижу, не врёшь. — Зыркнула она на меня своими ведьминскими глазищами. — Передёрнул бы затвор и дострелил.

— Патроны кончились. — Почти честно говорю я.

— Врёшь. Побрезговал. Чистоплюй проклятый. В благородство решил поиграть, козёл. — Выплёвывает она слова. — Как же мне потом было больно и страшно, я чуть заживо себя не похоронила в том схроне. Хорошо