Московское небо - Константин Градов
— Сводка по противнику? — спросил кто-то из 3-й.
— Сводки пока нет, — сказал Трофимов. — Предположительно, авангарды танковых частей. Прикрытие истребительное у них может быть, может не быть. Считайте, что есть.
— Время в полёте? — это уже Иващенко.
— Минут сорок туда, столько обратно. Если выйдете на цель к девяти — зависнете там, сколько работа займёт. Возвращаться до полудня. На полосе вас встретят.
— Через сорок минут, — сказал Трофимов. — Работайте.
Бурцев у стены чуть пошевелился, но ничего не сказал. Лист с приказом он передал не нам, а комэскам. У него в этот раз не было ни своего слова, ни своей паузы.
Я вышел вторым. У двери Иващенко придержал меня за локоть, кивнул на карту:
— Я пойду левее. Прикрою.
— Иди левее. Я первый.
— Понял, командир.
Он ушёл к 3-й. Я пошёл к своим.
В землянке проснулись все. Захаров уже надевал шлемофон, у двери поёжился — не от холода, я это видел; он поёжился раньше, чем шагнул на порог. Гладков был у стены, у изножья своей койки, где стояла его гармонь.
Гладков провёл пальцем по ремню чехла и убрал руку.
Никто ничего не сказал.
Я мерил пальцами по карте, которую держал. От Вязьмы до Семлёва — большой палец и ноготь указательного. Близко.
— Семёрка готова? — спросил Морозов.
— Сейчас.
Прокопенко стоял у носа машины, тряпка в правой ладони — не в кармане, а в ладони, рабочая. Чехол он снял с ночи, лежал у стойки шасси свёрнутым. На ладонях у него была чёрная пыль — старая ярцевская и свежая вяземская, я их различал теперь отдельно, как разные сорта.
— Командир, — сказал он. — Правый коллектор грешит. Я вчера до ночи перебирал. Сегодня пойдёт.
— Идёт.
Я поднялся в кабину. Прибор за прибором — масло, давление, температура, обороты на сборке. Шлемофон. Ларинги.
— Третий, — сказал Прокопенко с земли, ровно, как двести раз до этого.
— Третий.
Винт пошёл, дал струю по землянке. Туман у носа дрогнул, встал плотнее.
Я вырулил к концу полосы.
Туман был ещё плотный, но просвечивал — солнце где-то высоко уже работало над ним, и за дымкой угадывалось сухое серое небо. Я добавил оборотов на тормозах, отпустил. Машина пошла — сначала медленно, как будто нехотя, потом ровно, по-знакомому, и в конце разбега подняла хвост, как поднимала всегда. Я оторвал её на стандартной точке.
Вышел из тумана на ста двадцати метрах. Над туманом было чисто.
Шестёрка собиралась в воздухе по парам — Захаров слева на полкорпуса позади, Морозов с Тихоновым правее, чуть выше. Гладков с Анохиным замкнули. Иващенко с молодым ведомым держался отдельно, по правому борту, и шёл на сходящемся курсе, чтобы пристроиться к группе на маршруте.
Высота шестьсот, курс двести семьдесят. Туман в долинах остался белыми пятнами, словно пролили молоко в траву. Полоса леса серая, поля убраны на четверть, копны сухие, не тронутые.
Минское шоссе пошло слева под крылом длинной серой нитью. На нити поднималась пыль. Не как от телег — телеги поднимают облако, в нём провалы. Здесь поднимался ровный плотный язык, без провалов.
Шоссе работало. Это было страшнее, чем горящая колонна.
— Захар, левее не уходи, — сказал я в шлемофон.
— Понял.
— Морозов?
— Второй целый.
— Тихонов?
— Четвёртый целый.
— Иващенко?
— Иду за тобой.
Колонна развернулась в окне. Тридцать машин на марше, ближе к голове — танки. Не в темпе атаки, в темпе хода. Прикрытие зениток было слабое — я ещё не понял где, но трасс не было.
Заход — с круга, по очерёдности. Я положил машину в правый разворот.
— Захар, за мной.
— Понял.
На заходе я увидел, что Иващенко зашёл не с моей стороны, а чуть глубже. Это было правильно. Он распределил, где стоять.
Залп РС.
Восемь эрэсов веером по голове колонны. Один ушёл в кювет, два — в танк (я видел вспышку, не разбирался, что у танка случилось), остальные — в машины. Передние два грузовика встали поперёк. Колонна сразу стала другой — не марширующей, а застрявшей.
Очередь ВЯ — короткая, по второй машине. Машина горела.
Я вышел на вторую коробочку. Оборотов добавил. Скорость двести семьдесят, высота четыреста.
И тут зенитка.
Голубые шарики пошли вверх — не там, где я ждал. Слева, из перелеска в полукилометре от шоссе. Двадцатимиллиметровая, по характеру трасс — Flak, тонкая работа короткими очередями.
Тряхнуло. Не сильно. Указатель скорости дрогнул, но удержался. Я слышал — куда-то по правой плоскости, ниже красной звезды.
— Третий, у тебя дым, — сказал Морозов.
— Не дым. Пыль.
— Принял.
И в этот момент — я ещё не закончил вторую коробочку, ещё не положил машину для следующего захода — Захаров ушёл влево.
Захаров не спросил. Он ушёл левее на полкорпуса и положил нос туда, куда я сам увидел на секунду позже.
Артиллерийская батарея. Четыре ствола, прикрытые лесом с южной стороны, развёрнутые на восток. Они работали. Я только что не заметил их, потому что зенитка от них в двух километрах была громче.
— Третий, ноль один — батарея, левее.
— Видел. Прикрываю.
Я положил машину за ним. Захаров шёл прямо, без рывка, как вёл его я последние десять дней. Залп РС — все восемь по батарее. Первый ствол подбросило, второй накренился, расчёт не успел уйти. Захаров вышел, я прошёл за ним, дал пушкой по зарядным ящикам — что-то у заряжавших позади было, но угол у меня был уже неточный.
— Третий ноль один — выхожу.
— Третий ноль два — целый, — сказал Морозов сразу.
— Четвёртый целый, — сказал Тихонов.
— Иващенко?
Молчание было на полтакта длиннее, чем я ждал. Потом — голос Иващенко, ровный, без хрипа, но с придыханием:
— Иващенко цел. Ведомый — нет.
Я не повернул головы. Не было ни секунды, чтобы повернуть.
— Курс восемьдесят. Высота восемьсот.
— Принял.
Я набрал высоту через минуту, глянул вниз. На шоссе горели две машины, танк стоял боком в кювете, голова колонны была разорвана. Батарея молчала. На втором километре от батареи к северу — чёрный столб дыма, не тонкий,
