Александр Борянский - Три стороны моря

Я благоговейно обошла его гармоничную фигуру, основанную на идеальных пропорциях. Любой вопрос, любое сообщение вне акта творчества, производимого здесь и сейчас, были бы жестоким оскорблением златокудрого.

— Это тебе подарок, — тихо сказал он.

Перед ним возвышалась бесформенная золотая глыба с меня ростом.

— Будет, — добавил он.

— Ты посвятил мне уже одиннадцать статуй, — осторожно напомнила я.

При всей его душевной тонкости даже чуть-чуть обидеть в нем скульптора — это, знаете ли… Марсику не пожелаешь!

— Я помню. Но эта будет лучшая.

— Я просто к тому, что, может, пора уже открыть их людям…

— Рано.

Он отрешенно созерцал грядущий шедевр, после чего повернулся и совсем другим, нормальным голосом спросил:

— Мои девки меня не искали?

— А как же. Свистнуть без тебя боятся.

— Между прочим, любопытная новость. Я, оказывается, в негласном рейтинге на втором месте. Ты на третьем.

Я не стала спорить.

— Волшебная сила искусства. Потрясающая, магическая… Как угодно назови, а не передашь того, что живет во мне: ледяной огонь творчества, бурное блаженство художника, молниеносный покой спускающего тетиву.

— С молниеносным ты бы поаккуратней…

— Да, ты права. — Он озабоченно посмотрел по сторонам, вверх, вниз и демонстративно развел руками: — Я не хотел сказать ничего дурного. Слово «молниеносный» употреблено исключительно как метафора, в целях художественной передачи образа. Отношение к слову «молния» косвенное, производное. Случайное.

— Не нервничай, отец тебя любит.

Он одарил меня лучистым взором. Мы наслаждаемся друг другом. Мы не можем быть любовниками — дело не в родственных связях, братец-сестричка, кому они мешают, дело не в Гефесте, не в Аресе, не в музах-подружках — просто небо не выдержит соединения двух совершенств.

Мы вдвоем, он восхищает меня, я прикасаюсь к его телу и ничего не чувствую. Мы привыкли.

Больше половины его песен посвящено мне.

— Фебби, тебе знакомо имя — Кассандра?

— Кассандра? Она очень талантлива.

— Она пророчица?

— Пророчица? Чего вдруг? Пророки — Тиресий, Калхант… Амфиарай. Она автор.

— Кто-кто?

— Кассандра.

— Нет, что это ты сказал за слово? Кто Кассандра?

— Это одна из моих разработок. Идея на будущее. Не обращай внимания.

— Фебби, хороший мой, я не буду обращать внимания, только прошу тебя, сделай так, чтобы ее никто никогда не слушал.

— А я? Кого мне слушать — вечно собственную музыку? Мне надоело переделывать свои мифы и посвящать самому себе гимны.

— А девочки?

— Девочки — это я и есть.

— А этот твой? Автор?

— Автор — это смертный, который сумеет мне быть интересен.

— Но она — женщина!

— Я же сказал, она очень талантлива. Поэтому она принадлежит мне.

— Фебби, никто не спорит, но ты ведь можешь сделать так, чтобы ей не верили?

Аполлон удивился.

— Зачем? Ей и так никто не верит.

Он поправил фиговый листок, огляделся и спросил:

— Ты не видала мой лук?

Эписодий второй:

Египет и Палестина

Я не препятствовал богу в проявлениях его. Я чист.

— Ну, говори, — потребовал Рамзес, — кто вор, кто это, как его зовут?

— Это я, — ответил пришедший, — меня зовут Ба-Кхен-ну-ф.

И почудился Рамзесу в сказанных словах такой дикий вызов, что первым побуждением его было — бросить дерзкого крокодилам. Но всплеск ярости прошел и остался в далекой молодости, повелитель стал думать и понял: протест направлен не против него. Он и сам бросал точно такой же вызов безответной пустоте жизни, вызов был в этой его присказке, в перебивании имен на колоннах храма Ипет-Су. И он сказал:

— Тебе хотелось развернуться и убежать, спрятаться, когда ты шел сюда?

— Да, о Великий Дом.

— Почему же ты этого не сделал?

Ба знал, что надо очень верно ответить. Ответ не находился.

Но Рамзес уже принял решение.

— Я обещал тебя наградить, и я сдержу обещание. Я обещал тебя наказать, и это обещание я сдержу тоже. Ты смел и хитер — я хочу это использовать. Ты легко преступаешь любые заветы, тебя не пугает кара — я хочу использовать и это. Может быть, ты смирился с тем, что не видать тебе ни прекрасного Аментета, ни полей Иалу?

И снова Ба знал, что надо верно ответить. Он должен ответить честно, но ведь нет честного ответа самому себе: смирился он с пастью Сетха или нет?

— Я готов с благодарностью принять свою судьбу от тебя, — сказал Ба-Кхенну-ф, забыв добавить «о Великий Дом».

— Нет! Раз ты такой умный, посоветуй мне, что с тобой делать.

Дерзость, не бояться дерзости…

— О Великий Дом! Ты желаешь наградить, назначь меня своим советником, распорядителем, и ты не пожалеешь: я буду верен тебе, как никто в твоей стране. Ты желаешь наказать, заставь меня вернуть тебе взятые в твоей сокровищнице полторы тысячи дебенов, но дай на это год — я верну вдвое. Смелость и хитрость мои принадлежат тебе…

— Этого не будет, — оборвал Великий Дом, — будет другое.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Но сначала ты покажешь, как проникал в хранилище.

— Ты будешь ночевать здесь.

Так сказал Рамзес Второй Великий после того, как увидел вынимающийся при помощи особого рычага камень.

— Ты должен провести здесь ночь. Это твое наказание.

Ба молча протиснулся в темную дыру. Стражи установили камень на место.

Со дня смерти брата Ба-Кхенну-ф не чувствовал такой безошибочной разумности, исходящей не от него, а от другого человека.

А Рамзес много думал ночью. Обычно жены-наложницы избавляли его от мыслей о Нефертари, но сегодня у них не получилось. Рамзес знал, что в сей миг тот человек думает о своем убитом брате. Загадочным образом это как-то связывалось с Нефертари. Вору-злодею-преступнику на вид около двадцати. Когда Нефертари было двадцать, впереди сияла тысяча ночей вместе. А теперь — десять тысяч ночей позади.

И в середине десять тысяч первой ночи Рамзес Великий догадался, чем пожертвовал молодой храбрец, придя к нему во дворец. Неизвестностью! А это все, что у вора есть… вернее, все, что у вора было.

Они двое сообщники. Как странно, правда? Между ними, и в то же время против обоих — остальной мир. Он ждет действий.

О Ра-мзес-мери-Амон-Ра-хек-Маат, способен ли ты сдвинуть пески и погнать их на север? Или все ограничится личной доблестью и громадными статуями?

Когда Ба шел во дворец, когда выбирал безумный шаг, преодолевая слабость, им владело обаяние правителя, запечатленное в статуях и монументах. Он, конечно, знал, что Рамзес правит тридцать лет, но вопреки знанию ожидал увидеть знакомого молодого красавца, самолюбивого, возвышающегося, стремительного и притягательного. А увидел погруженного в себя мудреца, выбрасывающего людям готовые решения. И Ба-Кхенну-ф растерялся. Ему показалось, что пятидесятилетнему Рамзесу он ни к чему.

Ночью Ба пытался угадать, осталась ли стража у заветного камня. Почему-то он был убежден, что стража ушла.

Утро.

— Теперь награда. Но в ней есть и наказание.

Ранним утром хозяин Черной Земли вновь говорил с ним один на один.

— Ты будешь моим советником. Не главным, единственным. Других советников у меня нет, мне они ни к чему. Ты будешь тайным воплощением моей воли. Ты будешь воплощением Кемт… Но — за пределами страны.

Рамзес Великий пристально поглядел на Ба-Кхенну-фа. Ба не отвел глаза, не опустил взор. Для подавляющего большинства жителей Кемт покинуть страну было страшнее смерти. Смерть на чужбине лишала погребальных обрядов и, значит, будущего — вожделенного необъятного будущего на полях Иалу, которое трудно представить, но ради которого, собственно, и стоит терпеть жизнь. Великий Дом нашел, как использовать его отверженность.

— Это прекрасная награда, — сказал Ба.

— Ты ненормальный, жизнь-здоровье-сила, — произнес Рамзес и утвердительно кивнул. Мол, да-да, все так, все как задумано.

— В этом моя сила, — ответил Ба.

— Идем.

Рамзес повел его в сад. Стражи-азиаты замерли в отдалении.

— Раз ты знаешь тайные имена Великого Дома, ты должен знать и расположение нашей страны.

— Да, Великий Дом.

Рамзес отломал у ближайшей пальмы длинный кусок коры и провел в земле борозду.

— Вот Хапи. Хапи — это и есть Кемт.

В верхней части он увенчал борозду небольшим треугольником и внутри нарисовал несколько тонких линий.

— Это наша дельта. Здесь, справа, Ра восходит. Здесь, слева, заходит. На юге — Нубия. Там, на юге, все хорошо. Золото добывается, на памяти одного поколения надо один раз послать войско — и снова все хорошо. Нубийцы воины еще хуже, чем мы.