Вадим Давыдов - Киммерийская крепость

— Да там как будто фреза с мотором пролетела, — проворчал Плетнёв, осторожно покосившись на Гурьева. — А потом Змей Горыныч пыхнул. Ёшкин кот, Михеича – и то вывернуло!

— Гур, а почему – именно так? — во взгляде Городецкого светилось любопытство, и не было ни тени осуждения, в отличие от хмурого Вавилова.

— Его пример – другим наука, — Гурьев был безмятежен. — Но, Боже мой, какая скука. Давай сменим тему, Варяг. Я даже не представляю себе, о чём ты говоришь.

— Хорошо держишься, сынок, — тон Вавилова, несмотря на звучавшее в нём уважение, не предвещал ничего хорошего. — Чтобы это было последний раз. Вопросы?

— Куча вопросов, Фёдор Петрович, — Гурьев спокойно выдержал его взгляд. — Разве не верно, что нападающий сам выбирает свою судьбу и берёт на себя ответственность за последствия? Стоит ли рисковать, оставляя врагу возможность причинить вред тебе и твоим близким? Разве долг не платежом красен? Я могу долго упражняться. Ошибка, на самом деле, в другом. В том, что болезнь запущена. Гангрену останавливают ампутацией.[122] Опять же, мы углубляемся в область чистого разума. Мы для этого здесь?

— Ага, — Герасименко подкрутил роскошные усы. — Ты кого приволок, Варяг?

— Настоящего самурая, — усмехнулся Городецкий. — Инструктора по защите и нападению. А?

— Извини, Сан Саныч, — Гурьев развёл руками. — Я не Гилель, чтобы научить тебя Торе, пока ты стоишь на одной ноге.[123]

— А этого даже я не знаю, — Городецкий вздохнул. — И сколько мне потребуется времени?

— Года три. У тебя общая подготовка неплохая, и весьма. Ну, чтобы ты хотя бы представление имел, как и что к чему, не меньше года.

— А остальные?

— Как я могу знать? Пробовать надо.

— Ты посмотри только, Батя. Какой кадр!

— Мы договорились, сынок? — Вавилов словно не слышал всего, что было произнесено с того момента, как прозвучала его последняя реплика.

— Обещаю, — Гурьев чуть прищурился.

— Ну, добро, — лицо Фёдора Петровича вмиг разгладилось. — Человек должен всегда человеком оставаться. Иначе сам превратится в нежить.

У Гурьева было море возражений в запасе, но он промолчал. Городецкий посмотрел на него – и кивнул одобрительно.

— Теперь многое понятно, — Вавилов грузно поднялся, посмотрел на подчинённых. — Порядок наведите, ребята. Давай-ка, сынок, ко мне в кабинет. И ты, Варяг.

Расположившись за столом и усадив Гурьева с Городецким, Вавилов разорвал, по старой привычке, новую пачку папирос «Норд» пополам и, закурив, кивнул Городецкому:

— Покажи колечко.

Городецкий достал аккуратно сложенный вчетверо лист и протянул Вавилову. Фёдор Петрович долго рассматривал картинку, потом вернул бумагу:

— Размножим на гектографе. Кто рисовал? Ты, сынок?

— Да.

— Толково. Должно помочь.

— Если оно ещё здесь, — Городецкий рассеянно вертел в руках ручку-самописку. — А, Батя?

— А где? — Гурьев напрягся.

— Да где угодно, — Городецкий вынул плоский портсигар, достал папиросу, закурил, с наслаждением затянулся. — Это не Тициан и даже не Фаберже. В каталогах его нет. Я проверю, но ставлю глаз, что в каталогах оно не значится. В случайности я, как известно, не верю. Значит, работали на заказ. Так, Батя?

— Так, Пинкертон.

— Ну почему Скворушка должна была заболеть именно сейчас? — Городецкий с силой затолкал самописку в нагрудный карман пиджака и снова взял лежавшую на краю пепельницы папиросу. — Кого мне по музеям и архивам отправлять? Колумба с Сотником? Или самому? Прр-р-роклятье!

— Музеи оставьте Полозову, — Гурьев посмотрел в половину окна. — Полозову. Это несложно, ему быстрее помогут, чем вам.

— Штучная мысль, сынок, — согласно кивнул Вавилов. — Мандат мы ему оформим, чтобы по бумажкам не было вопросов. Ты ему доверяешь?

— Да. Он, конечно, в драку полезет, но с этим мы с Учителем справимся.

— Да уж не подведите.

— Варяг, — Гурьев чуть повернулся, чтобы лучше видеть Городецкого.

— Да?

— Ты с какого года?

— Пятого.

— Как же ты на Олимпиаду попал?

— Да есть пара фокусов, — Городецкий заговорщически подмигнул.

— Добро. Сан Саныч, через час я хочу видеть план мероприятий по делу. Посидим над ним, если повезёт, до обеда управимся. Двигай.

Городецкий кивнул и вышел. Оставшись с Гурьевым с глазу на глаз, Вавилов зажёг очередную папиросу и, усмехнувшись каким-то своим раздумьям, проговорил:

— Рассказывай, сынок.

Память сердца. Карамболь от трёх бортов

К лету двадцать шестого вопрос о деньгах встал особенно остро. Благодаря Мишиме ни он, ни, тем более, мама ни в чём не испытывали недостатка, но Гурьев решил, что пора и честь знать. Всё, что оставалось от дедовых накоплений и заначек, либо осталось в Питере и пропало бесследно, либо растаяло, как дым, в жуткую эпоху «военного коммунизма». А у Гурьева были честолюбивые планы, и для их воплощения в жизнь требовались средства. Школа, например. О том, чтобы попросить денег у Мишимы, не могло быть и речи. Тот и так крутился, как грешник на сковородке, чтобы залатать дыры в своём немаленьком коммунальном хозяйстве. Гурьев был достаточно взрослым для того, чтобы понимать – несмотря на усиленные заклинания коммунистических вождей, деньги всё ещё играют огромную роль в повседневной жизни. Причём конца этой роли пока не видно. Вожди высоко летают, а птицам, как известно, деньги не нужны… Но они-то все – И Гур, и мама, и Нисиро-о-сэнсэй – ходили по земле в цветущем и благоухающем саду НЭПа времён расцвета его угара. И без денег это было довольно затруднительно.

Нет, он не слонялся по городу в поисках тугого кошелька, выпавшего из кармана какого-нибудь загулявшего хозяйчика. Разгрузка вагонов тоже не входила в число приоритетных способов заработка – возни до чёрта, а толку… Гурьев думал.

Решение, как всегда, пришло внезапно. Идея, как молния, озарила Гурьева, когда он отбывал практику на «родном» заводе и увидел, как в заводском клубе играют в бильярд. Играли «по маленькой» – ставили десять копеек, двадцать, редко – полтинник за партию. Он решил: если в клубе за вечер можно заработать два-три рубля, то, возможно, где-то игра идёт всерьёз? И Гурьев начал искать. А кто ищет – тот всегда найдёт.

В Москве было немало мест, где шла действительно крупная игра. Команда высококлассных профессионалов – их было не больше сотни – отнюдь не бедствовала, несколько сотен за вечер считалось удачей средней степени, а хороший куш мог достигать двух – пяти тысяч. Кроме заработка, бильярд неизбежно вёл к интересным знакомствам, — немало советских начальников самого разного пошиба отдавали дань азарту этой игры, о которой кто-то очень неглупый заметил: «Это не шахматы, это – Бильярд! Тут думать надо!»

Несколько недель Гур присматривался к игрокам в приличных местах, а тренироваться ходил в заводской клуб. И только убедившись, что он вполне в состоянии «вступить в профсоюз», пришёл со своей идеей к Мишиме.

Мишима откликнулся не сразу. Только на следующий вечер, усадив Гура на татами в «гостиной» на своей половине, медленно проговорил:

— Если это действительно может принести тебе деньги, я не стану запрещать. Но это – лёгкие деньги. Значит, найдутся те, кто захочет отнять их у тебя. — Мишима помолчал. — Вот правила, которые ты должен выучить. Первое. Никогда не забирай у того, кто играет с тобой, все деньги до последнего. Второе. Никогда не играй лучше, чем требуется для того, чтобы выиграть. Третье. Никто не должен знать твоё настоящее имя, кто ты и откуда. Четвёртое. Игра – только ремесло, которое приносит доход, её собственная ценность ничтожна, игра ради игры – бесцельная растрата времени, которое ты мог бы посвятить Знанию. Пятое. Злость на того, кто захочет отобрать твой заработок, не должна туманить разум. Если придётся убивать – делай это с холодным умом и спящим сердцем. Запомни.

— Ты думаешь, мне придётся из-за этого убивать, сэнсэй? — Гурьеву подобная мысль как-то не приходила в голову.

— Придётся, — спокойно ответил Мишима. — И не однажды. Карма.

В первый же вечер Гур выиграл шестьдесят полновесных червонцев, обеспеченных золотом, драгоценными камнями и другими активами Государственного банка. И вновь убедился, что Мишима – мудрый и крайне предусмотрительный человек.

На него набросились сразу же, как только он вышел из клуба. Ни один из нападавших не ожидал отпора. Такого отпора. Гур расшвырял их, как котят, в общем-то, без особого труда. Каждому досталось по два удара – основному и контрольному. Убедившись в том, что любители поживиться за чужой счёт ещё долго будут наслаждаться ласковым теплом прогретой за день солнцем брусчатки, Гур спокойно вышел на улицу, взял извозчика и поехал домой.

Деньги были нужны ему вовсе не для кутежей. Первые свои гонорары Гурьев потратил с дальним прицелом. Заказал себе у знаменитого краснодеревщика складной кий в специальном футляре, а у не менее знаменитого Журкевича, одевавшего весь корпус советских дипломатов – три комплекта «спецодежды»: жилетки, галстуки-бабочки, рубашки из тончайшего голландского полотна. Обувь тоже обошлась в кругленькую сумму. Настоящий ас и выглядеть должен по-настоящему. Мелочами вроде перстня с бриллиантом в карат и тростью с серебряной головой сокола он обзавёлся значительно позже, когда «премия» в сотню-другую червонцев сделалась скучной рутиной.