Режиссер из 45 III - Сим Симович

соединить ваш реализм с нашей душой. Дайте мне шанс, Эрих. Давайте перепишем сценарий. Вместе. Прямо здесь, под этой лампой.

Балке долго смотрел на него, потом, словно принимая трудное решение, положил папку на стол и развязал тесемки.

— Хорошо. Но если нас расстреляют… то есть, я хотел сказать, если проект закроют, вина будет на вас.

— Договорились.

Следующие три дня превратились в марафон. Они работали по четырнадцать часов в сутки. Владимир, Эрих Балке, Рогов, который обеспечивал их едой и бесконечным чаем, и молодой Вернер, которого Владимир привлек как «голос поколения». Они спорили до хрипоты, дым от папирос висел в комнате плотным слоем, который приходилось разгонять, открывая форточку.

Балке цеплялся за каждую идеологическую формулировку, Владимир безжалостно вычеркивал пафосные монологи, заменяя их действием или тишиной.

— Не надо говорить: Мы построим новую Германию! — почти кричал Леманский, расхаживая по кабинету. — Пусть он просто поднимет кирпич, очистит его от раствора и молча положит в стену. Зритель не идиот, он поймет символ! Кино — это действие, а не радиопередача!

Степан, который все это время занимался техникой, иногда заходил в кабинет, с руками в смазке, с отверткой в кармане, слушал их споры, хмыкал и уходил обратно на склад. Для него, человека дела, эти словесные баталии казались странными, но он видел, как горят глаза друга, и понимал: рождается что-то важное.

К концу третьего дня сценарий изменился до неузнаваемости. Вместо плакатной агитки родилась история о трех людях: старом архитекторе, который ищет чертежи разрушенного собора; молодой женщине, потерявшей мужа и работающей на разборе завалов; и советском капитане, который помогает им не словами, а просто тем, что привозит пианино в уцелевший детский дом.

— Это… это сильно, — признал Балке, перечитывая финальную сцену. — Это очень по-немецки и очень по-русски одновременно. Вы знаете, Владимир, я, кажется, начинаю верить в ваш метод.

— Теперь нам нужна натура, — сказал Владимир, потирая уставшие глаза. — Бумага все стерпит, а пленка — нет. Завтра мы едем в город. Мне нужно увидеть дом архитектора.

Выезд на натуру назначили на раннее утро. Кортеж из двух машин — студийного «Опеля» и трофейного «Виллиса», который раздобыл вездесущий Рогов, — двинулся в сторону района Пренцлауэр-Берг. Этот район пострадал меньше центра, но и здесь война оставила свои чудовищные автографы. Целые кварталы стояли без стекол, с осыпавшейся штукатуркой, обнажающей красное нутро кирпича, словно с города содрали всё напускное

В первой машине ехали Владимир, Степан и оператор Краус. Старый немец, закутанный в объемное пальто, напоминал нахохлившуюся мудрую сову. Он молчал, лишь изредка указывая рукой направление костлявым пальцем.

— Нам нужен двор-колодец, — объяснял Владимир. — Типичный берлинский Hinterhof. Мрачный, тесный, но с характером. Там должен быть свет, который падает сверху, как в тюрьме, но в полдень он должен освещать один-единственный балкон. Балкон нашей героини.

Степан внимательно смотрел в окно, оценивая освещение профессиональным взглядом.

— Свет здесь тяжелый, — заметил он. — Солнце низкое, тени длинные и резкие. Придется подсвечивать зеркалами, иначе внизу будет сплошная чернота. Краус, у вас есть большие зеркальные щиты?

— Я, естественно, взял их, — проворчал Краус. — И серебряные, и золотые. Для теплого рефлекса. Молодой человек, я светил эти улицы еще когда вы ходили пешком под стол.

Они остановились на Данцигер-штрассе. Краус вывел их через сырую подворотню во внутренний двор огромного доходного дома. Владимир вышел в центр двора и поднял голову. Стены уходили вверх на пять этажей, создавая эффект глубокого каменного мешка. Штукатурка была серой, местами черной от копоти. Но на третьем этаже, на одном из балконов с витой решеткой, кто-то выставил ящик с какими-то зелеными ростками. И там же висело на веревке белое белье, которое трепетало на ветру, как флаг не то капитуляции, не то надежды.

— Вот оно, — тихо сказал Владимир. — Идеально.

Степан уже прикладывал к глазу видоискатель — маленький оптический приборчик на шнурке.

— Тридцать пять миллиметров здесь будет широко, — бормотал он. — Стены завалятся. Нужно брать полтинник и отходить к самой арке. Володя, если мы поставим камеру здесь, а героиню на балконе…

— Нет, — вмешался Владимир. — Камера должна быть не внизу. Камера должна быть в окне напротив. Мы должны смотреть на нее глазами соседа. Глазами города.

В этот момент во двор вышла женщина с пустым эмалированным ведром. Она увидела группу мужчин, замерла, испуганно прижав ведро к груди.

— Не бойтесь, фрау! — крикнул ей Вернер по-немецки, стараясь звучать дружелюбно. — Мы с киностудии! Мы ищем место для съемок!

— Кино? — переспросила она недоверчиво, не опуская ведра. — Здесь? Разве здесь есть что снимать, кроме горя?

— Здесь есть жизнь, фрау, — ответил Владимир, подходя ближе. Он улыбнулся своей мягкой, обезоруживающей улыбкой. — Скажите, кто живет на третьем этаже? Там, где цветы?

— Там живет старый учитель, герр Мюллер. Он сумасшедший. Он поливает эти цветы каждый день, хотя это просто сорняки.

Владимир переглянулся со Степаном. В их глазах читалось одно и то же: удача.

— Нам нужен этот Мюллер, — сказал режиссер. — Это готовый эпизод.

Они поднялись по скрипучей, пахнущей кошками и старой пылью лестнице. Дверь квартиры Мюллера была обита дерматином, из которого торчали клочья пожелтевшей ваты. На звонок долго не открывали. Потом за дверью послышалось шарканье.

— Кого принесло? — старческий голос был скрипучим и недовольным.

— Это киностудия DEFA, — громко сказал Вернер. — Мы хотим поговорить с вами, герр Мюллер.

Дверь приотворилась на цепочку. В щели блеснул один глаз, внимательный и колючий.

— Кино? Я не снимаюсь в порнографии и в пропаганде. Уходите.

— Мы снимаем фильм о Бахе, — нашелся Владимир. — О музыке и цветах.

Цепочка звякнула, дверь открылась. Перед ними стоял маленький старичок в вязаной кофте, под которой виднелась белоснежная рубашка, и в стоптанных домашних тапочках. Его квартира была похожа на библиотеку, пережившую землетрясение. Книги лежали стопками на полу, на стульях, на подоконниках, образуя лабиринты.

— О Бахе? — переспросил он, пропуская их внутрь. — Что ж, это меняет дело. Проходите, но не наступите на Гете. Он лежит у порога.

Внутри квартиры Владимир ощутил