Олег Верещагин - Путь в архипелаге (воспоминание о небывшем)

Я смотрел, как она копается — с решительным видом, по временам сдувая с носа прядь русых волос — и. поймав себя на том, что широко улыбаюсь, поспешно вернулся к поискам.

Почти тут же я нашёл ещё один клинок — как подгадал, в пару к палашу. Это был ромбический в сечении кинжал в пол-руки длиной, с широко разведёнными и выгнутыми по сторонам клинка длинными усами гарды. Удобную насечённую рукоять венчал солид-ный конический набалдашник. Прикинув оружие в руке, я закрепил кинжал во второй пет-ле лопасти — он подошёл идеально. Я даже подумал, что отсюда он и выпал.

Танюшка тоже нашла себе один клинок — широкий, в ладонь, плоский кинжал дли-ной сантиметров тридцать, с простой, но удобной пожелтевшей костяной рукояткой в мелких выемках. На одной стороне лезвия — в две трети длины где-то — шла пилка, и я уже настроился приколоться, что девчонки даже в оружии видят инструмент… но пе-редумал. Пилка в самом деле могла оказаться полезней моего палаша.

Под руку мне попались три цельнометаллических кованых ножа с широкими конца-ми — метательные, и я задумался. Ои я задумалсясь три цельнометаллических кованых ножа с широкими конца-ми — метательные, сторнам клинка длинными усами гарды. О лег Фирсов и Игорь Басаргин, которые постоянно тренировались метать ножи, учили и меня, но я оказался бездарным учеником… Правда, ножи мне понравились, и я сунул их — влезли хорошо — в чехол на груди, после чего встал, сожалеющим взглядом окинув кучу, которую приходилось оставлять.

Рядом с Танькой кроме арбалета, пуль в мешочке и кинжала, к которому она подоб-рала ножны, лежала широкая перевязь в мелких клёпках и короткий прямой нож. Сейчас она увлечённо тянула что-то из кучи — какой-то ремень. Я решил заняться поисками шпа-ги для неё, но меня остановил удивлённый возглас Танюшки:

— Олег, пистолет!

Она держала этот самый ремень в руке — патронташ с большой кобурой. В гнеёз-дах ремня тускло поблёскивали патроны — штук двадцать. Они походили то ли на тол-стые сигареты, то ли на тонкие тюбики губной помады. Заполнены была половина гнёзд.

— Это револьвер, — я открыл кобуру (заметив, что в гнёздах под крышкой есть ещё семь патрон) и достал оружие. — Наган, семизарядный.

— Ты умеешь с ним обращаться?

— Теоретически, — признался я в ответ на вопрос девчонки.

— Я и теоретически не умею… Забирай и благодари за находку.

— Спасибо! — пылко и искренне ответил я, тут же перепоясываясь и подгоняя ремень по себе. Я прижал им перевязь — чтобы не болталась — и поймал брошенный на меня задум-чивый взгляд Танюшки. — Я смешно выгляжу?

— Знаешь — нет, — медленно ответила она. И не договорила: — Вообще — наоборот… — а потом тряхнула головой: — Теперь медведи нам не страшны!

25.

— Да нет, — огорчил я её. — Из нагана медведя не убить. Это опять-таки против челове-ка оружие… Вернее его завалить из твоей аркебузы.

— Ага, значит, на медведей ты предоставляешь охотиться мне?! — возмутилась Танька. — Это по-джентльменски!

— Давай лучше тебе что-нибудь ещё найдём, — я присел было, но уткнулся палашом в пол и под насмешливым взглядом Танюшки вынужден был неловко поправить оружие. Да, кА-жется — надо привыкать… Пока что с оружием на поясе я ощущал себя скорее странно, чем по-мушкетёрски. Но вот зато клинок Татьяне отыскался сразу.

— А чего он такой длинный? — критически спросила она. Я вытащил из ножен — мягких, красной кожи — действительно почти метровый чуть изогнутый остроконечный клинок, заточенный с одной стороны, с овальной маленькой гардой, защищавшей рукоять под две руки. Клинок был тонкий и гибкий.

— Это корда, кавалерийская сабля, — объяснил я, — самое девчоночье оружие. Им можно рубить и колоть… Давай подгоним по тебе, вставай.

Девчонка послушно поднялась. Перевязь для корды, как я и ожидал, была сделана на спину; я накинул её так, чтобы рукоять поднималась над левым плечом, начал было, про-пустив руки под мышки, подгонять ремень на груди у Танюшки, но внезапно страшно сму-тился — хотя ещё ни к чему не прикоснулся — и отдёрнул руки, надеясь, что не покраснел.

— Давай это… застегни, как удобнее, Тань.

Не поворачиваясь, она склонила голову и завозилась с ремнём — без единого слова. Я стоял сзади и молчал, злясь на себя. глупость какая-то — мы же с ней ещё на Земле в по-ходах спали чуть ли не под одним одеялом, и… а тут словно обожгло.

— Так? — она повернулась ко мне, большим пальцем отбросив со лба волосы. Я кивнул. Потом — спохватился и спросил:

— Нигде не тянет?

— Всё нормально, — заверила она и провела ладонью под перевязью. — Глупо выгляжу?

— Знаешь — нет, — вспомнил я её недавний ответа на подобный вопрос.

— А ар… кебузу где носить?

— Тоже за спиной, — сообщил я. — Давай поищем ещё пули.

Мы немного покопались среди оружия. Я поймал себя на мысли, что мне хочется взять ещё несколько клинков и, чтобы не соблазнять себя, отошёл в сторону и достал револьвер. Откинул шторку барабана — "наган" оказался полностью заряжен, донца па-тронов медно поблёскивали. Запихивая оружие назад, я подумал, что трудно будет вых-ватить его быстро. Крышку, что ли, отрезать? Выпадать начнёт…

Навершие палаша снова попалось мне на глаза, и я только теперь заметил, что на этой плоской шляпке гравирован значок. Это была свастика — самая настоящая свасти-ка, только скруглённая какая-то.

На миг во мне шевельнулось отвращение. Глубоко заложенное, генетическое, что ли? Но уже в следующую секунду я почти с испугом понял, как совершенен и уместен эт-от рисунок. И отвёл глаза, решив, что палаш от него хуже не станет. Правда — мысль всё-таки странная.

Что совершенного в свастике?!

— Смотри, Олег, перчатка! — Танюшка, отчаявшись, похоже, найти пули, подошла ко мне, держа в руке перчатку — левую. Это была крага — высокая и жёсткая, хотя тонкая на вид, жёлто-коричневого цвета и потрескавшаяся. — На, примерь!

Я примерил. И обнаружил две странные вещи. Во-первых, ладонь — от запястья до кончиков пальцев — была подшита тонкой металлической сеткой. Я вспомнил, что читал про такие вещи в "Графине де Монсоро" — кстати, до конца книжку не осилил. А второе…

У меня маленькая рука. Довольно-таки хорошо набитая — и рукоятью рапиры, и га-нтелями, и черенком лопаты — но маленькая даже для мальчишки.

А перчатка была мне впору. И я почти с испугом подумал, что носил её до меня та-

26.

кой же мальчишка, как я, а потом он…

Меня тряхнуло нервной дрожью — словно заглянул в холодную пропасть, где не раз-личишь, что там — на дне, и только ветер доносит то ли гул ледяного потока, то ли за-пах гниения…

— Я возьму это, спасибо, Тань, — с этими словами я убрал крагу под перевязь. Она кивну-ла — рассеянно, даже не посмотрев на меня, потому что водила пальцем по освободивше-муся участку пола. Потом — подняла на меня свои серьёзные зелёные глаза:

— Смотри, что тут написано.

С удовольствием придерживая рукоять палаша, я обошёл раскиданную нами кучу оружия и, нагнувшись, в самом деле увидел надпись. Кто-то неизвестно когда выцарапал на каменном полу английское слово или аббревиатуру.

Белые штрихи на сером:

TRAP

По английскому у меня была четвёрка. Может быть, даже не вполне заслуженная, и я мог только смотреть на это слово с умным видом. Танька, не поднимая головы, про-должала водить пальцем по штрихам. Потом сказала:

— Тут написано по-английски — ЛОВУШКА, Олег.

У неё по этому языку было "отлично".

Владимир Бутусов

Мы будем жить с тобой в маленькой хижине

На берегу очень быстрой реки.

Никто и никогда, поверь, не будет обиженным

За то, что когда-то покинул пески.

На берегу очень быстрой реки,

На берегу очень тихой реки,

В дебрях густых у священной воды,

В тихих лесах у безымянной реки.

Движенья твои очень скоро станут плавными,

Походка и жесты — осторожны и легки.

Никто и никогда не вспомнит самого главного

У безымянной и быстрой реки.

На берегу очень быстрой реки,

На берегу очень тихой реки,

В дебрях густых у священной воды,

В тихих лесах у безымянной реки.

А если когда-нибудь случится беда —

Найди белый камень там, где скалы у реки.

Прочти, всё, что высекла холодная вода —

Но ты эту тайну навсегда сбереги.

На берегу очень быстрой реки,

На берегу очень быстрой реки…

* * *

Впервые за несколько дней мы были по-настоящему сыты. Впервые — сидели у огня в помещении. Впервые — на одеялах, которые ещё немного попахивали сыростью.

Прежние хозяева (или захватчики?) этой башни запасли огромную поленницу сухих, звонких берёзовых и ольховых дров на втором этаже, куда уводила винтовая лестница (она же вела и к люку, выходившему, наверное, на крышу, на сторожевую площадку — но мы туда не полезли). На поленнице лежали тонкие, но прочные и лёгкие серые одеяла —