несколько участков, Паук остановился у угла дома, выглянул, оценивая путь. Впереди — та самая дорога, по которой они пришли сюда, а за ней — лес, уже почти неразличимый в ночной тьме. Он обернулся к Сморчу, приложил палец к губам — тишина — и указал направление. Сморч кивнул, сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Но он не сказал ни слова. Только крепче сжал рукоятку ножа, будто это могло придать ему сил. Паук сделал ещё шаг, затем другой, и вскоре оба растворились в сумраке, оставив позади дом, где остались Шнырь и Карп — оба с мыслями, которые никто из них не решился озвучить. Как только Паук и Сморч скрылись за калиткой, Карп глухо и с раздражением выматерился, пнув носком ботинка обломанный кирпич у порога. Тот с глухим стуком отлетел в угол. — Уёбок, сука, вонючий! На хуй я вообще вписался в вашу пизданутую компанию! — прошипел он, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо исказилось от злости, на виске пульсировала вена. Шнырь посмотрел на него задумчиво, чуть склонив голову. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь пыльные окна, его лицо выглядело усталым, почти безразличным. — Так тебя что, силой тут держат? Можешь свалить в любой момент, — тихо ответил он, не повышая голоса. Слова звучали не как насмешка, а как простая констатация факта. Он перевёл взгляд на потолок, прищурился, пытаясь понять, как попасть на чердак. Его глаза скользили по балкам, по старым доскам, выискивая лестницу или люк. Фонарик в руке едва теплился — батарея явно подходила к концу. Карп осёкся, замолчал. Он провёл рукой по лицу, словно стирая следы гнева, и уставился в пол. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом половиц да отдалённым шелестом листвы за окном. Несколько минут он стоял неподвижно, будто взвешивая в голове все «за» и «против». Затем, словно приняв решение, прошипел: — Бля, наверное, так и сделаю. Его голос звучал тихо, почти без эмоций, но в нём чувствовалась твёрдость. Он шагнул к двери, но замер на полпути, будто что-то удержало его. Взгляд скользнул по стенам, по старой мебели, по пыльному зеркалу в углу. Шнырь не стал комментировать. Он молча направился в соседнюю комнату, где, судя по всему, находилась лестница на чердак. Скрип ступенек под его ботинками эхом разносился по дому. Карп остался один в полумраке. Он снова сжал кулаки, затем резко развернулся и пошёл следом за Шнырём. Его шаги были тяжёлыми, но решительными — будто он уже знал, что не уйдёт, но всё ещё пытался убедить себя в обратном. Взобравшись на чердак, Шнырь сначала едва не споткнулся о чемодан, притаившийся в полумраке у лестницы. Тихо чертыхнувшись, он замер, прислушиваясь — внизу Карп всё ещё шагал из угла в угол, скрипели половицы под его тяжёлыми шагами. Оглядевшись, Шнырь понял, что это не чердак в привычном понимании, а скорее мансарда — полноценный второй этаж, обустроенный для летнего проживания. Просторная комната с наклонным потолком была обставлена простой, но добротной мебелью: деревянный стол у окна, пара стульев, узкий шкаф у стены, кровать с кованым изголовьем в углу. Воздух стоял густой, пропитанный запахом старой древесины, пыли и сухих трав — видимо, когда-то здесь хранили сено или лекарственные растения. Шнырь выключил фонарик, чтобы не привлекать лишнего внимания. В комнате сразу стало темнее, но глаза быстро привыкли — лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльные стёкла, рисовал на полу причудливые узоры. Он двинулся вперёд, ступая осторожно, проверяя каждый шаг: половицы местами прогибались и угрожающе поскрипывали. Дойдя до большого окна — от потолка до пола, с массивными деревянными рамами, — он замер. Стекло отражало его силуэт, размытый в сумраке. Шнырь прижался к стене, медленно приблизился, стараясь не отсвечивать. Осторожно выглянув, он увидел за стеклом небольшой балкон с коваными перилами. Он нажал на ручку, медленно, без резких движений, потянул створку на себя. Окно поддалось с тихим скрипом, который в ночной тишине прозвучал оглушительно. Шнырь замер, затаил дыхание, прислушиваясь. Тишина. Пригнувшись, он выскользнул на балкон. Прохладный ночной воздух тут же обдал лицо, заставил вздрогнуть. Он прижался к перилам, стараясь оставаться в тени. Обзор был превосходный — как и говорил Паук. В серебристом свете луны двухэтажный дом с кирпичным забором выглядел словно декорация к мрачному фильму. Окна второго этажа темнели, но в некоторых проглядывали отблески — то ли от лунного света, то ли от чего-то внутри. Ворота по-прежнему были распахнуты, а внутри двора виднелись неясные очертания тел — неподвижные, зловещие. Шнырь довольно ухмыльнулся.
Глава 11. Перед рассветом
Дмитрий так и просидел за кухонным столом всю ночь. Спину ломило от неудобной позы, ноги затекли, но он не решался пошевелиться — будто любое движение могло разрушить хрупкую тишину, в которой тонули его мысли.
Рядом сидела Карина. Она положила руки на стол и опустила на них голову — так и уснула. Только её размеренное дыхание, чуть прерывистое, с тихими всхлипами, нарушало ночную тишину. В тусклом свете лунного света её лицо выглядело бледным, почти прозрачным; прядь тёмных волос упала на щёку, и Дмитрию отчаянно хотелось осторожно убрать её, но он боялся потревожить её сон.
Остальные давно разошлись. Сергей и Денис вели наблюдение сверху — их силуэты время от времени мелькали в проёме лестницы. Никита и Андрей караулили возле входа: сквозь тонкую дверь доносилось их приглушённое перешёптывание, редкие вздохи, скрип половиц под тяжёлыми шагами.
Дмитрий воспалёнными от усталости глазами смотрел в тёмное окно. Стекло отражало его измученное лицо, превращая ночь снаружи в бесконечный чёрный экран, на котором крутились его мысли — как узоры в калейдоскопе, хаотичные, яркие, болезненные. Он пытался ухватиться за одну, самую важную, но она ускользала, растворялась в хаосе других.
Время тянулось бесконечно. Часы на стене тикали так громко, что казалось, звук бьёт по вискам. Дмитрий машинально считал удары, пытаясь сосредоточиться на ритме, но мысли снова и снова уносили его прочь.
Очнулся он только тогда, когда за окном забрезжил рассвет.
Серая дымка медленно заполняла пространство, размывая контуры деревьев, заборов.. Первые лучи солнца, робкие и холодные, скользнули по столу, высветив пыль, застывшие кружки с остывшим чаем, смятую карту местности, исчерканную пометками.
Карина пошевелилась, тихо вздохнула, подняла голову. Её глаза были затуманены сном, но в них тут же вспыхнула тревога, когда
