Виктория Абзалова - Вопросы цены и стоимости

А когда через мгновение опомнился, - подумал: поздравить себя надо, что ли, с достижением… Вот она, гордость-то! Нашлась все-таки.

С голодухи и сдохнешь с ее помощью! Пади, дурак, ручку облобызай, возрыдай слезно… А может глазки сделать страстные, горячие, раздеться красиво и подрочить, раз уж с книжной премудростью мимо вышло… Господи! Неведомо чей уж… За что?!!

- Тогда расчет вам следует делать с ним. Я не вмешиваюсь в… семейные распри, - закончил синьор медикус.

Равиль коротко поклонился, прежде чем уйти: этикет, особенно крепко заученный, - великая вещь!

Но он так надеялся, что за работу его пустят поспать в какой-нибудь чулан…

Кому можно продать нательный крест? Разумеется, жиду-ростовщику! Независимо от того, насколько это соответствовало истине, Равиль почему-то рассудил именно так, явившись в Еврейский квартал, чтобы продать единственную свою ценную вещь прежде, чем голод и отчаяние все-таки вынудят его продать кому-нибудь вроде синьора Кьяци себя.

Мысли юноши не могли бы стать более горькими. Легко быть гордым на сытый желудок, и сетовать на отсутствие заботы и внимания, лежа в мягкой постели под теплым одеялом. А что с ней делать, с этой гордостью, теперь? Ее на хлеб не намажешь, под голову не постелешь! - Равиль мрачно рассматривал свое отражение в воде: вроде сошло почти, при определенном освещении и если не присматриваться - наверняка даже незаметно будет…

А потом сплюнул зло, и откинулся к перилам. Вопрос как быть и что делать стоял не праздный! Собственно, сам крест для него ничего не значил, но его продажа не станет счастливым избавлением, а только продлит агонию, если он так и не отыщет выход. Проще было прямо сейчас бросить все и сигануть в мутную взвесь из помоев, обмылков и речного ила, которые гордо назывались каналами Венеции!

Однако подобное решение было противно всему его существу. Что ж он тогда в том борделе не сдох сразу, после первой ночи, чего уж проще было - закрыть глаза, соскользнуть глубже в беспамятство, избавляющее от боли и безысходной действительности… Но ведь не зря боролся! Мог бы в самом деле так и не узнать никогда настоящей, бескорыстной, ласки и тепла, и даже не задуматься, что во всяком случае мечтать о любви - можно всем. Даже шлюхам…

Равиль вернулся к тому, с чего начал. Да, Ожье для него давно безнадежно потерян. Как и доброе его отношение, по собственной глупости… Но если сейчас уступить слабости, оставив до лучших времен и так не кстати обнаруженную гордость, и то подобие достоинства, которое пытался вырастить в нем его спаситель, и любовь, о которой посмел не только замечтаться - то получится, что этот год он прожил впустую, абсолютно лишним, бездарно растранжирив негаданный подарок судьбы!

А транжирой Равиль не был. Определившись хотя бы в том, чего он хотел бы добиться для себя, что его жизни следует стать простой и скромной, какой и должна была быть в Тулузе, какой он сам видел ее в начале своего пути, пока не возжелал недостижимого, - юноша ощутил к Ташу нечто вроде извращенного чувства благодарности. Что ж, видимо просто рыжий «лисенок» оказался из тех людей, которым для понимания нужно приложиться мордой о стену, а урок заучивается только с кровью! Остается лишь вздохнуть «такова жизнь», и попытаться возделать свой маленький сад несмотря ни на что, а прежде - просто отыскать кусок хлеба.

Не видя для себя и дальше смысла переливать из пустого в порожнее, вместо того, чтобы заняться наконец полезным, Равиль встал с бордюрного камня, на котором сидел… и, подняв голову, вздрогнул, едва не нырнув в канал уже по случайности: суеверным он не был, но эта еврейка появлялась словно из ниоткуда. И именно тогда, когда он был расстроен, в смятении, а значит, чересчур уязвим.

Женщина стояла на незначительном отдалении и смотрела на него со странным непередаваемым выражением. Так смотрят на хорошо знакомого человека, даже больше - на старого друга, с которым уже не чаяли свидеться, а теперь счастливо убеждаются, что переживания были напрасны, а время было милостиво к нему. Равиль невольно поежился и поторопился уйти, но на этот раз женщина не ограничилась одними взглядами. Она догнала юношу в несколько шагов и схватила за рукав:

- Поль… - перед именем вышла заминка, как будто назвать она хотела совсем другое.

- Что вам нужно?! - это было грубо, но внезапное вторжение в его мысли разозлило, и Равиль сам не понимал, что мешает ему стряхнуть ее руку.

Женщина поймала брошенный им взгляд и отпустила рукав, но тут же заступила дорогу, не давая уйти и улыбаясь одновременно виновато и ожидающе.

- Не бойся, я не сумасшедшая!

Равиль не был так уж в этом уверен.

- Подожди, пожалуйста! - это уже походило на мольбу. - Только один вопрос!

Юноша передернул плечами, как бы говоря, что слушает. Вопрос его ошеломил:

- Кто твоя семья, Поль? Где они?

- Это два вопроса, - Равиль снова попытался отступить, чувствуя, как в нем поднимается все более усиливающийся, ничем не объяснимый страх. - И какое вам дело!

Вместо того чтобы оскорбиться на резкий ответ, еврейка вдруг расцвела, как будто им - он оправдал самые сокровенные ее надежды. Она снова вцепилась в одежду юноши, похоже, даже не замечая треска швов и шнурков - с такой силой тонкие женские пальцы держали ткань.

- У тебя никого нет? Ты не знаешь их? Не помнишь…

- Да за каким дьяволом вам это надо?! - беспомощно выпалил Равиль, безуспешно пытаясь стряхнуть ее с себя.

- Не бойся, успокойся… - было непонятно, кого она успокаивает: его или себя, - Пожалуйста, Поль, пойдем со мной! Я все объясню… Пожалуйста!

Идти ему было особо некуда, а просьба была настолько проникновенной, что юноша сдался. Оглянувшись на крепкую старуху, сопровождавшую еврейку, и тоже смотревшую на него как на второе явление Господне или самого Мухаммада, излагающего новую суру непререкаемой мудрости, Равиль передернул плечами и согласился.

- Так и быть…

Сказать, что Равилю было не по себе - значит ничего не сказать! Он уже всей душой жалел, что пошел на поводу у собственной впечатлительности, вызванной не иначе, как тоскливым воем пустого желудка, однако, - Хедва Бенцони вцепилась в него мертвенной хваткой, так что идти на попятный было поздно.

К чему ведут ее расспросы, было трудно не сообразить, хотя слезливые истории про потерянных и найденных детей для Равиля не тянули даже на сказку на ночь, а пользоваться чьим-то горем ради бесплатного обеда было совестно. Юноша лишь поздравил себя с еще одним благополучно обнаруженным свойством, которое в данный конкретный момент тоже оказывалось совсем не вовремя.

То, что он не имеет отношения к семейным драмам уважаемого и состоятельного еврейского семейства, Равиль был уверен абсолютно, и сомнениям у него было взяться неоткуда. Он как-то никогда не задумывался о своих родителях и прочей родне, априори подразумевая, что их просто не существует. То есть, разумеется, мать-то у него наверняка была, как-то же он появился на свет… Однако сейчас, единственная, кого он мог вспомнить, это ворчливая рабыня в доме хозяина Сайдаха, которая присматривала за ним одно время, пока не началось обучение. Да и ошейник уже тогда был на нем.

Как не напрягал Равиль память, он не мог припомнить в своем детстве ничего, за что можно было бы ухватиться и протянуть ниточку к Венеции. И потом, старик обращался к нему совершенно по-другому, а как раз свое имя юноша помнил великолепно. Конечно, чаще всего хозяева называли понравившегося наложника как им заблагорассудиться - желанием, усладой, красивым, нежным, названиями цветов и самоцветов, и так далее. Но его хозяевам, как видно, подобные подробности были безразличны, а клиентам и подавно! А хотел бы хозяин Сайдах сменить ему имя сразу - назывался бы он сейчас каким-нибудь Али, а не Равилем… Так что как не любопытно было бы узнать, что где-то на свете есть люди, родные ему по крови, да еще так кстати, когда хвататься впору за любую возможность, - юноша не стал давать веры этим подозрениям. Мало ли в мире похожих людей, а если судить по Библии, евреи вообще все друг другу родственники.

Пытаясь изложить свои сумбурные мысли в нечто связное, да так, чтобы не обидеть счастливую женщину, смягчив разочарование насколько возможно, Равиль за дорогу успел проклясть себя тысячу и один раз, хотя по времени они шли недолго. Однако в доме стало еще хуже - как бы не был голоден юноша, ему кусок не лез в горло под обожающе ласковым взглядом женщины.

Она то и дело норовила дотронуться до него, как будто не верила собственным глазам. Перебивая себя и его, пододвигая разнообразные вкусности, засыпала множеством вопросов, которые поставили Равиля в тупик - допустим, она действительно его близкая родственница, по возрасту и в матери годится, и что? Рассказать ей в ответ на интерес о школе хозяина Сайдаха, серале хозяина аль Фатхи, позабавив напоследок описанием, чем обернулась для него смерть хозяина Латифа и бытом заведения братьев Пайда… Равиль не замечал, что уже довольно долгое время сидит молча, закусив губу.