Журнал современник - Журнал Наш Современник 2008 #9

Николай относился к осени с почти религиозным чувством, любил ее до дрожи и с трепетом ожидал ее строгого взгляда: "И вот за все, наверно, спросит с меня неумолимо осень… " А в главной песне своей жизни "Никого не пощадила эта осень… " лирический герой умирает под шелест листьев, "разъезжающихся, как гости" в призрачном свете осеннего солнца, которое "не в ту сторону упало". Это стихотворение датировано 1974 годом, а через тридцать два года 7 сентября 2006 года Николай ушел из жизни, и уход его действительно сопровождался реальным затмением…

Мне трудно сказать, в какой степени все написанное было ясным предчувствием своей судьбы, а в какой - так называемым самосбывающимся пророчеством - поэтическим заклинанием, которое при многократном повторении сработало и притянуло Колину смерть (вспомним любимого Шипило-вым Николая Рубцова: "Я умру в крещенские морозы…").

Но больше всего меня потрясли строчки Коли в одном из последних и самых лучших его стихотворений "Икона-вратарница", написанном незадолго до смерти. Оно настолько хорошо, что приведу его полностью.

ИКОНА-ВРАТАРНИЦА

Неугасимо горит лампада в соборном храме!

Ах, рассказать бы про все, как надо, умершей маме!

В соборном храме Ксиропотама поют монахи.

Поют монахи - ты слышишь, мама? - в священном страхе.

Паникадило и круглый хорос, орлы двуглавы…

Неугасимо горит лампада, горит, качаясь…

Когда то было? Младая поросль в зените славы

С утра - ко храму, твердя молитву, в пути встречаясь.

Никто не ведал, никто не видел - плескалось масло, Оно плескалось, переливалось, не зная края. И следом - беды, как те акриды, и солнце гасло, И конь у прясла всё ждал хозяев, уздой играя.

Изогнут хорос, как знак вопроса, под гнетом мессы. Младую поросль секут покосы - играют бесы. О, как мы слепы, людское стадо! Но всяк ругает То - ясно солнце, то - сине море, вино ли, хлеб ли. Кто ж наделяет огнем лампаду? Кто возжигает? И снова масло краями льется - но все ослепли…

Поют монахи… Поют монахи… Коль слеп, так слушай. Запрись, дыханье, утишись, сердце - Дух Свят здесь дышит. Святые горы, святые хоры, святые души Не слышит разум. Не слышит сердце. Ничто не слышит…

Горят усадьбы, как в пекле ада, - ребенок замер. Гуляют свадьбы. Плюются в небо - ребенок в двери. Ах, рассказать бы про все, как надо, умершей маме! Да на Афоне я сроду не был - кто мне поверит? Я был поэтом. Умру поэтом однажды в осень. И напишу я про все про это строк двадцать восемь…

Стихотворение состоит из 28 строк. Может показаться, что последние строчки "Я был поэтом. Умру поэтом однажды в осень. И напишу я про все про это строк двадцать восемь" - просто красивая рифма, а христианские образы, пронизывающие все стихотворение, - это всего лишь игра могучей фантазии поэта, который к тому же сам здесь признается, что "на Афоне я сроду не был". Однако, как это почти всегда бывает у Шипилова, случайность несет в себе скрытую закономерность, которую он сам в момент написания стихотворения, естественно, не осознавал. Я понял это в сентябре 2007 года, когда был в Италии и посетил древнюю христианскую церковь в

Риме Сан-Джованни Латерано. Ее составной частью является рядом стоящее сооружение Санкта-Санкториум ("Святая Святых"), где проходят наиболее значимые службы и хранится лестница из Иерусалима, по которой Спаситель поднимался к Понтию Пилату. Я был потрясен, когда узнал, что у этой лестницы было двадцать восемь мраморных ступеней. Они сохранились до сих пор. По этим ступеням современные паломники поднимаются на коленях, повторяя слова молитвы. Сам этот путь символизирует собой Голгофу, суж-денную каждому человеку, всерьез исповедующему христианство, а число 28 в христианском мире считается символом пути на Голгофу.

Своя Голгофа есть у каждого подлинного поэта. Была она и у Шипилова, всю жизнь мучительно пробивавшегося к Свету. По свидетельству вдовы Николая Татьяны Шипиловой-Дашкевич, он, конечно, ничего не знал ни об этой лестнице, ни о мистическом числе, но сумел с точностью воплотить глубокую идею восхождения к Богу в стихотворении, подытожившем крестный путь поэта…

СОФЬЯ ГЛАДЫШЕВА

(Встречи с Анатолием Передреевым, и не только с ним)

1. "Всё впереди ещё пока, всё впереди еще…"

В феврале 1962 года меня приняли на работу в журнал "Знамя" в качестве заведующей редакцией. Отделом поэзии в то время руководил Станислав Куняев. Молодой, симпатичный, приветливый, уже признанный поэт, но полностью лишенный комплекса собственной значимости, он для всех, начиная от уборщицы и курьера и кончая главным редактором, был просто Стасик. В комнате, где находился отдел поэзии, всегда хватало народа. Некоторые из поэтов приходили к Куняеву по делу, другие - просто побеседовать. Наше начальство хоть и ворчало по поводу этого литературного клуба, но в общем-то относилось к нему снисходительно, понимая, что в редакции не может быть казенщины. И вот в один прекрасный день Стасик, встав из-за стола, обратился ко мне с несколько торжественными, звучащими на старинный лад словами и с соблюдением светского этикета:

- Соня, разреши представить тебе молодого талантливого поэта Анатолия Передреева!

При этих словах стоящий в глубине комнаты высокий стройный светловолосый молодой человек смущенно улыбнулся и направился в нашу сторону. Бросились в глаза доброе выражение лица, скромная, но очень опрятная одежда. Мы протянули друг другу руки, и моя ладонь буквально спряталась в его большой крепкой ладони.

Так с легкой руки Куняева состоялось это знакомство, которое вылилось в многолетние товарищеские отношения, дружеские встречи с доверительными беседами. Передреев познакомил меня со своей семьей, с друзьями - спустя год-другой. Вначале же мы даже виделись крайне редко. До этого времени мне не приходилось не только читать стихи Передреева, но и слышать его имя, а на лестные слова Куняева я, каюсь, не обратила должного внимания. Дело в том, что в редакции все были очень щедры на похвалы, и кто только не ходил в талантливых и даже "гениальных"! "Привет, старик! Читал твои новые стихи. Гениально!!!" - такие восклицания можно было услышать сплошь и рядом. Бывали в редакции и "маленький Белинский", и "будущий Достоевский", и мастер слова, не уступающий Бунину. Некая абитуриентка Литературного института уверяла, что ее рассказы признаны приемной комиссией "на уровне чеховских".

Мало-помалу мы с Анатолием разговорились. Сначала это были короткие, случайные разговоры о редакционной жизни, об опубликованных в "Знамени" произведениях, о событиях в Литинституте и в его "общаге", где в это время он жил. И наконец, о классиках и современниках, о только что увидев-

ших свет стихах. Здесь, как свидетельствуют многие знавшие Передреева, он мог говорить часами, в любое время дня и ночи. В частности, поэт Геннадий Ступин в статье "Ты, как прежде, проснешься, поэт…" очень точно заметил: "…мог без конца говорить со всяким внимательно слушающим, весь открываясь, может быть, даже слишком выговариваясь… Но он не экономил, не берег себя. Напротив, был слишком щедр, слишком по-русски, по-равнинному открыт… "

В число этих "всяких" посчастливилось попасть и мне. Беседовать с Пе-редреевым было интересно. Он обладал удивительным даром улавливать особенность каждой стихотворной строки, высвечивать ее суть, характер ее создателя. Хорошо известные с детства стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Никитина, А. Толстого, Блока, Есенина, много раз слышанные и, казалось, глубоко прочувствованные, открывались Передреевым по-новому, в едва уловимых оттенках, так что порою становилось стыдно из-за собственного невнимания к вроде бы столь очевидному.

Подкупало и его умение вести беседу. Он не только щедро делился своими впечатлениями и мыслями, но и внимательно, с интересом и живым участием слушал собеседника, задавал вопросы ("а что ты сказала?", "а что он ответил?"), советовал, одобрял и, конечно же, нередко возражал. Привыкнув делиться с ним, я частенько говорила о чём-то совсем незначительном, пустячном, но и тут он всегда слушал со вниманием, умел извлечь что-то интересное, найти повод для шутки. А уж чувства юмора ему было не занимать - он ценил хорошую, меткую шутку и сам мог славно пошутить, часто прибегая к поэтическим строкам. Помню, как однажды Самуил Дмитриев выговаривал мне за задержку гонорара Передрееву, размахивая его телеграммой из Грозного: "Каждый день я прихожу на почту". Услышав, что Куняев собственноручно превосходно отделал вагонкой прихожую своей квартиры, Анатолий заметил: "Надо, чтоб поэт и в жизни был мастак!" Однажды, читая вёрстку, я обратила внимание на фразу: "Много испытал герой, но понял одно: жизнь - не хаос!" Указав на нее автору, одному из завсегдатаев комнаты-клуба, услышала за спиной негромкий смех. Повернувшись, увидела широко улыбающегося Передреева. Прочитав затем всю заметку, он указал и на другой перл: "Героиня помогла ему вырваться из бездны пессимизма". Говорю об этом так подробно потому, что выражения "жизнь - не хаос" и "бездна пессимизма" прочно вошли в обиход Передреева. О рождении его дочери, например, я узнала из первомайской телеграммы: "Поздравляем праздником жизнь не хаос Толя Шема Леночка". "Письмо твое немногословно - оно и понятно: работа, Муля, фестивали, Марина Влади, бездна пессимизма"; "Пиши, в какой бездне пессимизма сейчас ты. Не может быть, чтобы ее (бездны) не было", "Как живешь, как преодолеваешь бездны?" - и так почти в каждом письме.