Ахмед Рушди - Шаг за черту

Если нужны дополнительные доказательства «малоанглийского»[245] неприятия британской консервативной партией такого выбора, реакция партии на Билль о правах во множестве их предоставляет. Настоящее партии, в образе министра внутренних дел теневого кабинета Энн Уиддкомб, ее динозавровое прошлое, представленное лордом Тиббитом, и их друзья в прессе объединились, чтобы атаковать новое законодательство. Суды будут завалены «пустяковыми» делами, протестуют они. Нелегальные иммигранты и преступники станут радостно потирать руки. И еще — о боже! — в школах расцветет мужеложство; и полигамия, узаконенная некоторыми религиями, такими как ислам, больше не будет преступлением! Эта поразительная реакция выдает, насколько глубоко мысль о нарушенных свободах расстраивает британское право. Акт о правах человека, действующий в Шотландии почти год, никак не разрушил гражданское общество, и шотландцы, должно быть, недоумевают по поводу озабоченности консерваторов. (Напомним противникам полигамии: даже в исламе существуют законодательные лазейки. Мусульманские страны, такие как Пакистан, где полигамия не допускается, используют их, чтобы поставить подобную практику вне закона. Где есть желание, там найдется и способ.)

Защитники Акта о правах человека подчеркивали важность создания «культуры свободы». Разумеется, это не означает, будто британцы не ценят свободу. Однако — как заставляет предположить рев тори — некоторые ценят ее недостаточно. Подлинная культура свободы самовыражения, если привести один пример, не потерпела бы затянувшегося присутствия в британском своде законов абсурдного, анахроничного закона о богохульстве. Этот закон фигурировал в Европейском суде по правам человека в «деле о „Видениях экстаза“» (1996)[246]. В письменных свидетельствах, представленных мною в Страсбурге, я доказывал, что «современная европейская концепция свободы самовыражения создавалась в восемнадцатом столетии деятелями эпохи Просвещения в борьбе не с Государством, но с Церковью. С тех пор Европа сопротивлялась идее инквизиции и сходилась на том, что религиозные ортодоксы не имеют права устанавливать рамки для того, что мы думаем и говорим». В итоге судьи в Страсбурге не отменили закона о богохульстве, предпочитая оставить решение за государствами — членами ЕС. Теперь Великобритания готовится принимать решение. Будем надеяться, что отказ от преследований за богохульство — одно из первых достижений нового Акта. Подобные Энн Уиддкомб и лорду Тиббиту будут страшно расстроены, если так и произойдет, что лишь усиливает притягательность идеи.

Размышления о коллегии выборщиков

Ноябрь 2000 года.

Кульминацией нынешних президентских выборов в США стало внезапное возвращение из небытия одной личности — Бенджамина Харрисона (1833–1901), умеренного республиканца, в период с 1889 по 1893 год двадцать третьего президента Соединенных Штатов. Знаете ли вы его — Бенджамина Харрисона? Мальчугана из Огайо, внука девятого президента Уильяма Генри Харрисона, добряка и прекрасного оратора? Бенджамина Харрисона, который, будучи президентом, подписал первый в истории США антимонопольный закон и, председательствуя в знаменитом «миллиардном Конгрессе»[247], промотал с его помощью весь доход государственного бюджета, доставшегося ему от предшественника? Вы этого не знали? И я не знал. Но есть один факт, благодаря которому этот давно забытый экс-президент навечно гарантировал себе сноску на одной из страниц истории американской избирательной системы. На выборах в 1888 году Харрисон набрал на 95 713 голосов меньше, чем его оппонент Гровер Кливленд — 5 444 337 голосов против 5 540 050, — и тем не менее победил, поскольку распределение голосов обеспечило ему большинство в коллегии выборщиков, где он одержал уверенную победу—233 голоса против 168, поданных за Кливленда.

Яростная схватка между Гором и Бушем впервые ярко высветила тот необычный принцип, по которому работает американская демократия. В этом году мы все узнали, что для того, чтобы стать американским президентом, вовсе не обязательно набирать миллионы голосов — достаточно заполучить в коллегии выборщиков, насчитывающей 538 человек, 270 голосов.

За несколько дней до начала выборов многие политические мужи внезапно осознали, что Эл Гор может, как в свое время Харрисон, набрав меньше голосов, чем противник, стать избранным президентом США, поскольку соотношение голосов, набранных в нескольких особо значимых штатах — густо населенных и промышленно развитых северных и во Флориде, — судя по сообщениям обозревателей, начало стремительно раскручиваться в обратную сторону. В итоге команда Гора принялась горячо восхвалять коллегию выборщиков, превознося до небес отцов-основателей, сделавших сомнительную победу Харрисона конституционно приемлемой. Теперь, когда мы на себе испытали драму самой жесткой предвыборной борьбы за всю историю Америки — борьбы, в которой, как ни странно, именно Буш, а не Гор, отставал от оппонента по количеству голосов, — демократы, внезапно развернувшись на сто восемьдесят градусов, начали кричать о несправедливости проигрыша оппоненту, набравшему меньшее количество голосов. Голова идет кругом от подобных скачков, и тем не менее остается вопрос: насколько демократична система непрямых выборов?

Разновидностью подобной системы явилась так называемая упрощенная демократия, введенная в Пакистане в 1960 году президентом Аюб Ханом и мирно почившая в наши дни. Аюб пришел к власти так же, как и многие пакистанские генералы, — вырвав ее из рук неугодного гражданского лидера. В результате идея представительного правительства, показавшаяся генералу не слишком привлекательной, была заменена придуманной им системой, которую можно было бы назвать скорее «первым шагом к демократии», нежели самой демократией. На период выборов граждане страны становились «избирателями», которые выдвигали примерно тысячу взрослых выборщиков, в свою очередь избиравших «первого демократа», а он уже принимал участие в референдуме, «подтверждавшем» законность власти Аюба.

В 1965 году эта система помогла сломить сильное оппозиционное движение, выступавшее против Аюба; возглавляла его лидер смешанной оппозиционной партии Фатима Джинна, сестра основателя страны. В Пакистане было широко распространено мнение, что «упрощенная демократия» имеет одно огромное преимущество: на членов коллегии выборщиков можно оказывать давление, их можно подкупать. Ход выборов гораздо легче контролировать, когда в них участвует ограниченное число избирателей, а не почти все граждане страны.

Нет, разумеется, последняя система выборов в США невозможна, даже не надейтесь. Верно и то, что над ними открыто потешаются кубинцы, русские и китайцы, называя США «банановой республикой» или того хуже. И даже когда Си-эн-эн говорит о нехорошем «душке», которым веет от выборов во Флориде, когда то и дело всплывают истории о запугивании чернокожих избирателей, о закрытых избирательных участках, где люди так и не смогли проголосовать, и о том, как избирателям заявляли, будто «все бюллетени закончились», те из нас, кто знает, что такое выборы в странах третьего мира, не могут не задать вопрос: почему американцы боятся признать, что все эти вещи происходят в штате, который возглавляет брат потерпевшего фиаско бенефициария? Но даже если за всем этим не стоит политическая возня, странные события во Флориде показывают, почему, в общем и целом, прямые выборы кажутся более «чистыми», чем непрямые. Мудрость тех, кто создал систему коллегиата, больше не кажется нам такой уж неоспоримой. Моя родина Индия, так же как и США — это огромная федерация, жители которой считают себя бенгальцами, тамильцами, кашмирцами и прочая и прочая и уж только потом — индийцами. Однако Индии, располагающей гораздо меньшими ресурсами, чем США, удалось — пусть и не в полной мере — создать основанную на конституции систему прямых демократических выборов, действующую уже более полувека. Трудно понять, почему американцы не желают сделать у себя то же самое.

Впрочем, отцы-основатели все же оставили нам кое-что ценное — систему, заключающую в себе некую загадку для изучающих результаты выборов, обожаемую многими политическими обозревателями. Тот факт, что коллегия выборщиков включает четное число членов, создает возможность «ничьей». (От нечетного числа в свое время отказались, посчитав его ошибочным, по каким причинам — неизвестно до сих пор.) Любители политической эзотерики будут разочарованы: соотношение 269 к 269 весьма маловероятно. В противном случае выборы пришлось бы перенести в Палату представителей, где один делегат от каждого штата имеет один голос. Если бы и там соотношение голосов составило 25 к 25, тогда голосовал бы уже Сенат. А если бы получилась полная ничья — 50 к 50, то, чтобы выйти из туника, пришлось бы выбирать вице-президента. Впрочем, весьма возможно, что отцы-основатели были не так уж глупы. Имея столь «робкий» электорат, как в США, почему бы не выбирать самого влиятельного лидера в мире путем простейшего голосования — в один голос? Можно сказать, что теперь выражение «один человек — один голос» приобретает абсолютно новый смысл.