Александр Крон - Дом и корабль

- Вы можете звать меня Катей…

- А Виктор Иванович тоже вас Катей зовет?

Получилось грубовато, но Катерина Ивановна не обиделась, она вновь засмеялась, и Митя против воли залюбовался голосом - грудной, низкий, какой-то многострунный, весь в призвуках, как в ворсинках, голос, которому не нужно специально придавать выражение, он сам послушно и точно выражает состояние души.

- Виктор Иваныч? Нет, не зовет. Удивляюсь, как он не говорит мне «сударыня».

Митя промолчал.

- Я нарочно пошла за вами, - заговорила Катерина Ивановна. - Мне нужно задать вам один вопрос. Если вам почему-нибудь неудобно на него ответить - не отвечайте.

«О Тамаре», - подумал Митя. Он и боялся разговора, и хотел его.

- Слушаю вас, - сказал он и притворно покашлял, чтоб скрыть хрипоту.

- Скажите, Дима… - Оттого, что Митя не видел лица Катерины Ивановны, он еще яснее угадывал ее волнение. - Что с женой Виктора Ивановича?

- Как - что? - удивился Митя. Удивление на секунду вытеснило все остальные мысли. - Так она же погибла…

- Что?

Это был крик шепотом. Наступила долгая пауза, не было слышно даже дыхания. Наконец Катя спросила прежним голосом:

- Вы уверены?

- Конечно, уверен. - Он вдруг заколебался: надо ли ссылаться на Соловцова. - А не лучше ли будет, если вы спросите самого Виктора Иваныча?

- Лучше? - повторила она, раздумывая. - Нет, не лучше. Наверно, мне не следовало спрашивать и вас, но у него-то я, во всяком случае, спрашивать не буду… Послушайте, а как же мальчик? Ведь был же… ведь есть же мальчик?

- Да.

- Ну и где же он?

- Неизвестно.

- Как? И никто его не ищет?

Митя обиделся.

- Почему же никто? Ищем, как умеем.

- Кто это «мы»? И как вы это делаете?

Митя прикинул: гибель Елены Горбуновой - уже не тайна. Тайна - то, что в письме. Поэтому он рассказал - только схему, опустив излишние подробности. Катерина Ивановна слушала не дыша. Затем сказала:

- Наверно, это правильно, что вы ищете полковника. Но мальчика надо искать не так. Я помогу вам.

- Вы?

- Конечно. Поверьте мне, вы совершенно не умеете искать мальчиков. А у нас на радио есть целая группа, которая этим занимается, есть специальные передачи… Боже мой, какие вы… кустари. Как зовут малыша?

- Вовка.

- Владимир?

- Конечно.

- Не обязательно. Может быть, Вадим. Или Всеволод. Половину всех девочек зовут Ляля или Люся. Владимир?

- По-моему, да.

- Значит, Владимир Викторович. Сколько ему - год?

- Что-то в этом роде.

- Надо знать точнее. Ну хорошо, спасибо. - Она шагнула вперед, безошибочно нашла Митину руку, сжала в запястье, и Митя узнал свободный доверчивый жест, с которым она взяла его за руку в день первого знакомства. И убежала, оставив Туровцева размышлять о том, почему Горбунов скрыл от Катерины Ивановны гибель жены и какого рода отношения связывают этих людей.

После кухонной тьмы двор показался Мите ярко освещенным. Полная луна лила сильный ртутный свет, в котором все предметы выглядели, как на недодержанном негативе - слишком черными или слишком белыми. Воздух был влажный, острый, как огуречный рассол. «Классическая погода для бомбежки», - подумал Митя. С минуту он рассматривал небо, затем взгляд его остановился на полузасыпанном снегом черном окне. Лунный свет туда не достигал, чернота была глухая, в разбитой форточке бельмом торчал кусок грязного асбеста.

Решение родилось внезапно: он простоит во дворе ровно десять минут. Если в течение этих десяти минут из флигеля выйдет Тамара - он подойдет и заговорит. Вероятность встречи ничтожна, но, если б маловероятное все же случилось, Митя готов был усмотреть в этом указующий перст. Если же - что гораздо вероятнее - выйдет не Тамара, а любой другой человек - все равно, мужчина или женщина, - это следовало рассматривать как предостережение и указание на необходимость неуклонного выполнения ранее принятых решений.

Митя засек время и закурил трубку. Минуту или две он неотрывно следил за дверью, но затем отвлекся, и рев пружины застал его врасплох. Он быстро обернулся и вздрогнул, увидев ярко освещенное луной известково-белое лицо женщины. Женщина была не молода, накрашена и разительно напоминала своим видом бродивших у входа в Сокольнический Круг проституток - десятилетний Митя боялся их до дрожи, они вызывали у него почти мистический ужас. Женщина заметила Митю и, как ему показалось, тоже слегка вздрогнула. Проходя мимо Мити, она кивнула ему, как знакомому, от улыбки лицо смягчилось, и Митя узнал Люсю, учетчицу карточного бюро, жившую в соседнем дворе. Этой Люсе было по меньшей мере лет пятьдесят, она слыла общественницей, всем говорила «ты» и даже Юлии Антоновне кричала через весь двор: «Слышь, Кречетова!..» Во дворе она была известна всем и каждому, а при этом никто не знал ее полного имени. Говорили: приходила Люся из карточного бюро.

«Черт, какая зловещая харя», - подумал Митя. Он уже собрался уходить - обет остается обетом, предостережение получено и принято к сведению! - когда вновь завизжала пружина. Митя не успел отвернуться, но из добросовестности опустил глаза.

Дверь выстрелила, кто-то уверенно сбежал с крыльца, заскрипел снег под подошвами, и Митя услышал:

- Вы почему не здороваетесь, лейтенант?

Митя поднял глаза. Перед ним стоял Селянин, как всегда гладко выбритый, в отлично сидящей драповой шинели.

- Прошу прощения, не заметил вас, товарищ военинженер третьего ранга, - сказал Митя. Получилось неплохо и с достоинством. Все по уставу, но без виноватого блеяния.

Селянин засмеялся.

- Послушайте, за кого вы меня принимаете? Я не такой бурбон, как ваш шеф, чтоб ловить на улицах младших по званию и драить их за неотдачу приветствия. А я вас попросту спрашиваю - какого черта вы не здороваетесь? Сердитесь, что ли?

Тон был добродушный. Смешавшись, Митя пробормотал, что у него нет никаких оснований сердиться на товарища военинженера.

- Меня зовут Семен Владимирович, - напомнил Селянин. - А сердиться вам действительно не на что. Даже если б я отбил у вас Тамару Александровну - это не повод для ссоры между разумными людьми. Но я и в этом не повинен.

- Как это так? - Вероятно, нужно было промолчать, но Митя не удержался.

- А вот так. Вы бросили, я поднял.

Он спокойно выдержал Митин взгляд. Затем посмотрел на часы:

- Скотина Соколов, конечно, опаздывает. А то бы мы сейчас поехали ко мне. Может быть, зайдем? - Он кивнул на черное Тамарино окно, затем посмотрел на Митю и засмеялся: - Чудак, там никого нет. - И пояснил: - Тэ А в санатории. Вернется завтра вечером или послезавтра утром.

- В санатории?

- Ну да, в санатории. Пойдемте посидим. Жаль, что у меня там нет ничего такого… А впрочем, есть вобла. Вы любите воблу?

Неужели слова способны рождать запахи? Утренний воблый запах вновь щекотал ноздри, челюсти слегка сводило. Митя вскинул часы к глазам и, не разглядев стрелок, опустил руку.

- Ну, ладно, зайдем на минутку, - сказал он тоном человека, делающего одолжение.

Глава двадцатая

В коридоре Митя вдруг почувствовал сильное сердцебиение. Хорошо, что Селянин шел молча.

Подойдя вплотную к двери, он включил свой карманный прожектор, и Митю неприятно поразило, что вместо наивных колечек, из которых одно выдергивалось с корнем, в дверь были врезаны две толстые стальные пластины, именуемые в просторечии пробоем. Замок был прежний - плоский, крашеный. Селянин пошарил за притолокой и извлек ключ. Кто-то привязал к ключу новую ленточку, и это тоже было неприятно.

- Разоблачайтесь, Дмитрий Дмитрич, - сказал Селянин. Он показал пример, бросив шинель на тахту. - Теперь я вам посвечу, а вы достаньте воблу из шкафчика.

Митя огляделся. Все знакомые вещи - кровать с витыми столбиками и шкафчик с танцующими пастушками - стояли на прежних местах. Он приоткрыл дверцу шкафчика и заглянул внутрь.

- Я что-то ничего не вижу.

- Это скандал. Не может быть, смотрите лучше.

Митя посмотрел еще раз: беленький чайник с отбитым носиком, хрустальная вазочка с одной прилипшей ко дну карамелькой, знакомые чашки, одна из них - темно-синяя с узким золотым ободком - считалась Митиной.

- Пустите-ка, - досадливо сказал Селянин.

Отстранив Митю, он присел на корточки и запустил руку в нижнее отделение. Затем выпрямился и небрежно-рассчитанным жестом фокусника швырнул на стол свернутую трубкой газету. Газета развернулась, и Митя увидел воблу, классическую, вяленую, - десяток пузатеньких, икряных рыбок.

- Недурно? Вот и ешьте. Только не особенно марайтесь - мыть руки нечем.

Митя, робея, взял одну рыбку, оторвал голову, разодрал брюшко и вытащил твердую рыжую икру с вплавленным в нее пузырем. Вязкая соленая икра сразу облепила зубы. Это было непередаваемо прекрасно.

Селянин пошуровал еще в шкафчике и выдал на-гора коробку из-под печенья. В коробке оказалось несколько долек чеснока и чешуйки сушеного лука.