Журнал Современник - Журнал Наш Современник 2009 #3

Горная река, слетая с отрогов Саянского хребта, гудела в омутах, серебристо и синевато сверкала на перекатах и, говорливая, страстно ликовала, неутешно плакала в призрачно-белой ночи, утробно бурчала, старчески ворчала, и вроде нет-нет да и явственно в говоре и плаче реки слышались ру-сальи голоса.

ВАЛЕНТИН СОЛОУХИН

Когда под окнами туманы, Как белый плат, колышутся, Уходят в прошлое Иваны — Там им полегче дышится.

Там во широком поле кони. Леса стоят под небеса, Судьба у каждого в ладони, А враг, как враг — глаза в глаза.

Когда под окнами туманы, Как белый плат, колышутся, О прошлом думают Иваны — Последний бой им слышится.

Ушёл из дома от герани К далёким берегам Оки. Стою на круче. В дымной рани Светлеет поворот реки.

СОЛОУХИН Валентин Алексеевич — поэт и прозаик. Автор многих книг. До начала перестройки жил и работал в Москве. В последние годы живёт на своей малой родине в Орловской области. Член Союза писателей России

Я помню дом за поворотом, Его, я знаю,

нынче нет: Там вышла груша за ворота, Она хранит наш юный след. Хранит, как тайны, наши встречи, Свидетельница всех разлук. Она хранит и помнит речи Твоих завистливых подруг.

Сотня вёрст не преграда, коль надо. Я проснулся.

Заря ещё спит. За туманцем белёсой лампадой Вдалеке тонкий месяц висит. Я тропу вижу в том направленье, Где сияет за окнами свет. В тишине на колхозном правлении Говорят,

а правления нет… Сотрясайте былое, кликуши. Демон слушает, жвачку жуя, И плюёт он в крестьянские души Ядовитой слюной холуя. Сотня вёрст не преграда,

коль надо, Я проснулся с несчастным селом, С пастухом без кнута и без стада — Нынче сдали коровник на слом.

Зима созрела, как капуста, Белым-бела, белым-бела.

Идёшь тропинкой, много хруста, Она и ёлку убрала. Ракиты тоже побелели, Пунктирно смотрятся стога, Шагают чинно вдоль артели Дубы в кирзовых сапогах. Деревню дедушка покинул, Всё лето он квартировал; Гусей порезал и скотину, Спалил ненужный сеновал.

Ушёл старик, избу оставил, Хозяйства нет, деревни нет… В ночи среди собачьей стаи С экрана брешет диссидент.

/Г/ГУ/

АЛЬБЕРТ ЛИХАНОВ

Часть четвертая ПОГИБЕЛЬ 1

Борис регулярно приезжал в учебные отпуска, и, в общем, они были похожи на первый его приезд, так что Глебка даже путался, вспоминая, когда и в какой раз происходили малозначительные события и звучали слова, сказанные старшим братом. Он становился всё взрослее, солиднее, разговаривал не суетясь, ровно, без интонации, как будто взвешивая слова. На старших курсах попал в какую-то объединенную спортивную команду военных, и его стали отпускать на тренировки и соревнования. Почти каждый раз он привозил домой блестящие кубки, на которых стояло его имя, и Глебушка подолгу любовался братовой славой. Только уж потом бабушка поставила кубки на самый верх буфета, откуда они светили, снисходительно и свысока поглядывая на бродившую, говорившую, учащую уроки и моющую посуду житейскую повседневность.

Глебка иногда ловил себя на тайной и даже слегка стыдной мысли, что прежняя жизнь, пока Боря учился в школе, была интереснее и полнее, ведь всякая подробность и чепуха были тогда важны, обсуждаемы, а главное, касались их обоих, превращаясь в общую братскую жизнь. Конечно, их разделяли длинные годы, разные классы, но все остальное-то было одинаковым — и улица, и бревнышки, на которых сиживала их компания, и грай ворон в

Окончание. Начало в N 2 за 2009 год.

старом барском парке. Теперь же Борик обретался в каких-то иных, отсюда не видимых пространствах, и улицы, и магазины у него были совсем иные, и сам город, не говоря уже про училище, из которого — через самую малость! — выйдет человек в лейтенантских погонах, командир, не хухры-му-хры, человек совсем на другой лад перекроенный, потому что ему за своих солдат надо отвечать.

За все! За здоровье их, за то, как прилажено обмундирование, в каком порядке оружие. Ну и за всякие умения их — бегать, подтягиваться, метко стрелять, наконец, прыгать с парашютом, одним словом — воевать, если нужно.

То-то и оно. Если нужно. И выходило — нужно по нынешним временам, и даже очень, а самое неясное — со своими же воевать. Ведь там, где стреляют, взрывают, нападают, живут не чужие, наши же, хоть чернявые и говорят на непонятном языке.

Об этом Борик сказал как-то Глебке, и тот аж затуманился, забеспокоился. Вроде бы и знал он обо всем этом, сто раз слыхал по телевизору, но прежде такие сообщения над ним высоко проходили, как далекие облака, и его лично не касались. А теперь… Ведь Борю туда запросто послать могут. Прикажут — и все! Не откажешься!

Медленно и как будто нехотя стал понимать Глебка разницу между тем, когда ты вольный человек и можешь отказаться от того, что тебе не нравится, и когда ты человек обязанный, вот как теперь Борик. Ведь он же присягу принял, и хоть внешне человек по-прежнему свободный, да только непременно должен двигать туда, куда прикажут, и сделать, что велят.

А потом совершилось выпускное Борино появление. Прибыл буквально на три дня — сияющий погонами с двумя маленькими звездочками.

Глебка тогда словно застыл, и Боря легонько тыкал его кулаком в бок, чтобы отошел братишка от своего молчаливого онемения, чтобы очнулся, наконец, чтобы понял: это просто время катится, и старший брат закончил училище, надо уезжать в часть по назначению, а перед тем ему еще стрелять на соревнованиях, и не каких-нибудь, а международных, и не где-нибудь, а в Берлине!

Но Глебку заполнил какой-то темный страх — неясное и вовсе недетское предчувствие, наверное, потому, что у Бори не было права остановить и переиначить свою жизнь так, чтобы не все приказы выполнял, не всему подчинялся и не за все отвечал.

Пожалуй, эти последние три Бориных отпускных дня, когда он сверкнул в городке звездами на погонах, голубым беретом и значком, изображавшим парашют, оставили в Глебке самый черный след.

Может быть, Дылда всему виной — она от Бориса не отходила. Вечером до дому его провожала, топталась на улице, ждала, когда он ненадолго забегал — но порог не переступала. Чего-то остерегалась, как ни звали ее Боря и даже бабушка Елена Макаровна.

Бледная, с гладко уложенными волосами, одетая, как сотни других девиц небогатого происхождения, высокая и худая, она гляделась совсем не под стать красивому Боре — он и ниже ее ростом, и моложе по возрасту.

Библиотекарша просто-таки стерегла его, а оттого не дала ему с Глебкой и вдвоем-то толком побыть, съела время, отведенное судьбой на братские разговоры.

2

И теперь время не шажками и часами двигалось, а днями скакало, неделями и еще — письмами. Бориными. От письма к письму шло время, хоть и мобильник у него был, как и у Глебушки, да денег хоть у того, хоть у другого на много не хватало или доставало в обрез. Раз десять всего и поговорили-то за все годы ученья. Борис пользовался мобилой где-то там, по своим делам, а Глеб просто ждал, когда брат сэкономит и наконец позвонит. А экономилось плохо. Телефон, майоров подарок, у Глебки молчал. Так что ждали писем.

Они и приходили, правда, не торопясь, не поспешая, да и не приносили никаких особенных новостей и даже адреса. Сначала он был, а потом почему-то исчез, остались только цифры: номер полевой почты.

Сперва письма эти занимали целую страницу, а то и поболее. Он писал всегда о чем-то постороннем, например, о соревнованиях по стрельбе, и Глебка этому внимал с радостью, но бабушка и особенно мама огорчалась, что сын не пишет "про жизнь", как они выражались.

Постепенно Глебка начинал понимать, как недостает чего-то важного в новых, с номерами полевой почты, письмах Борика. Он перестал писать о соревнованиях, а послания его стали заметно короче, строчек по пять-семь: мол, не волнуйтесь, несу службу в дальнем гарнизоне, все идет своим чередом. И больше половины в этих письмах приветы всем подряд — горевским друзьям, бабушке, маме, Глебке — какие еще приветы, ведь он им же самим писал! Странно. Как будто вообще это не им написано, а кем-то другим, но — нет, почерк-то Борин.

Однажды — дело было осенью, и Глеб это точно запомнил, — перед рассветом запиликал, нежно закурлыкал мобильный телефон, и младший с трудом проснулся, схватил его неверной со сна рукой, спросил шепотом, чтобы не разбудить маму и бабушку:

— Ты, Боря?

И услышал какой-то полустон, полупридыхание:

— Гле-ебка! Гле-ебка!…

Глеб вскочил на постели, стал кричать: