Дмитрий Хмельницкий - Виктор Суворов: Главная книга о Второй Мировой

«Я утверждаю… что в германской армии имеются такие части, которые находятся под влиянием коммунистов. А в Чехословакии рабочие вместе с немецкими солдатами пели «Интернационал». Комментарий докладчика: «Я скажу откровенно — незавидно положение фюрера, у которого солдаты поют Интернационал… немецкий народ ждет поражения германского фашизма»[406].

Такие взгляды — с одной стороны, мы «самая сильная военная держава», с другой — антифашистское движение разлилось по миру так, что приводит к разложению армий враждебных государств, имели широкое хождение. И неудивительно, поскольку они не только разделялись в Кремле, а исходили оттуда, от сталинского руководства.

На военно-патриотической волне, захлестнувшей страну[407], с книгой «Первый удар. Повесть о будущей войне» выступил Н. Шпанов (писатель, получивший позднее скандальную известность романом «Поджигатели»). Первоначально книга была отклонена Главлитом (цензурой) как «беспомощная» в художественном отношении[408]. Беда была не в бездарности этой повести, вспоминал писатель К. Симонов, а в том, что она была издана «полумиллионным тиражом и твердой рукой поддержана сверху»[409]. Надо ли говорить, чья это была «твердая рука»?

Повесть живописала о начале победоносной для СССР войны против Германии. Страшен для врага «первый удар» — ответный, уже к исходу первого часа войны, удар сотнями новейших скоростных советских бомбардировщиков по немецким тыловым военно-промышленным объектам. Рабочие-антифашисты помогают советской воздушной армаде, подавая световые сигналы. При вступлении на территорию врага советских армий «во взбудораженной, вздыбленной Европе» приходят в движение антифашистские массы. Описаны «волнующие сцены» актов пролетарских братаний. В журнале «Большевик» писатель Вс. Вишневский завершил свою рецензию на повесть так: «Она увлекательно (!) говорит о том, какой будет справедливая война советского народа против агрессоров, — война, смертельная для врагов социализма»[410]. Чем не предтеча версии «Ледокола» о сталинской подготовке к наступательной войне против капиталистов всего мира?!

Показательно, что антикапиталистический по духу и букве доклад Сталина на партийном съезде, завершившийся провозглашенной готовностью «ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность Советских границ»[411], вдохновил делегатов на воинственные выступления[412]. Однако Г. Городецкий проигнорировал не только сам доклад Сталина на XVIII съезде ВКП (б), но и другие материалы съезда, составившие объемистый том стенографической записи. Иначе он (предположим с сомнениями, учитывая предназначение «Мифа «Ледокола») не был бы так уверен в своем открытии об отсутствии у товарища Сталина геополитических планов.

Чтобы удостовериться в том, что Сталин намеревался воспользоваться взаимным ослаблением капиталистических врагов, достаточно было прочитать первый, международный раздел его доклада на съезде. Благо это немного чтения, страницы с 9-й по 15-ю стенографического отчета[413]. В этом случае он, возможно, засомневался в том, что у Сталина не было «замыслов» (не тайных, а достаточно прозрачных) воспользоваться «второй империалистической войной» в своих целях. Имеется в виду то место раздела доклада, где Сталин объясняет «систематические уступки» агрессорам со стороны стран Запада, которые, «взятые вместе, бесспорно сильнее фашистских государств и в экономическом, и в военном отношении». Одно объяснение — в их чувстве «боязни перед революцией» в случае еще одной мировой империалистической войны, которая, по опыту Первой мировой войны, «может повести также к победе революции в одной или в нескольких странах».

Однако главную причину отказа стран Запада от политики коллективной безопасности Сталин видел в том, что они своей политикой невмешательства и нейтралитета провоцируют мировую войну, чтобы затем «продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия», подытожив — «И дешево, и мило!»[414] При этом он сделал акцент на стремлении «провокаторов войны» на Западе столкнуть друг с другом СССР и Германию «без видимых на то оснований». В условиях «новой империалистической войны», то есть вооруженного конфликта внутри «враждебного капиталистического окружения», как раз у сталинского Советского Союза появилась возможность воспользоваться «золотым правилом» дипломатии — оставаться до поры до времени в стороне, пока его многочисленные враги разбираются между собой, ослабляя друг друга. Чтобы было «и дешево, и мило!»

Так кто же прав в оценке доклада Сталина на партийном съезде:

В. Суворов и «другие историки», рассматривающие это выступление как переломный момент в советской внешней политике, или Г. Городецкий с отрицанием этого, причем не утруждающий себя доказательствами?

Не меньше вопросов вызывает интерпретация Г. Городецким исторического значения советско-германского пакта о ненападении и его последствий.

Читаем на странице 45-й «Мифа «Ледокола»:

«Поздно ночью 23 августа 1939 года в Кремле советский комиссар Вячеслав Молотов подписал с германским министром иностранных дел Иоахимом Риббентропом пакт о ненападении. Хотя это был лишь договор о нейтралитете, он, как правило, рассматривается историками как наиболее очевидная, непосредственная причина Второй мировой войны. Это событие привело к военным действиям и потому заслуживает внимательного рассмотрения. До какой степени разделяет Советский Союз с нацистской Германией вину за возникновение войны? Некоторые историки идут в своих аргументах дальше. Они уделяют первостепенное внимание подписанным месяц спустя совершенно секретным протоколам, разделившим Восточную Европу на сферы влияния. Именно секретные протоколы, утверждают они, а не пакт о ненападении, отражают истинные цели советской внешней политики. Договор заложил основы прочного союза между Германией и Советским Союзом». Тут же дежурная ссылка на В. Суворова, который, мол, «в своих аргументах заходит еще дальше», связывая заключение пакта с давними намерениями Сталина, развязав мировую войну, создать «благоприятные условия» для достижения внешнеполитических целей.

Упоминание имени В. Суворова (как и в предыдущих случаях) само по себе, полагает Г. Городецкий, ставит под вопрос трактовку «другими историками» причин заключения советско-германского пакта и его последствий, как бы освобождая от обязанности что-либо особо доказывать. Все-таки остановимся на умозаключениях автора, выделенных мною курсивом.

Что значит «хотя это был лишь договор о нейтралитете», но историки, «как правило», считают договор «наиболее очевидной, непосредственной причиной Второй мировой войны»? «Как правило» — значит, опять-таки большинство историков. Следовательно, Г. Городецкий (еще и еще раз) не разделяет точку зрения не только «невежественного» В. Суворова, но и «других историков».

Разумеется, советско-германский пакт отнюдь не был «лишь договором о нейтралитете», как он упорно именуется в «Мифе «Ледокола». Здесь автор то ли подправляет, то ли развивает «Фальсификаторов истории», где пакт называется так, каким он и был — пактом о ненападении. И не только формально — по названию. Никакого упоминания нейтралитета нет и в самом тексте соглашения. Главным в нем было обязательство сторон ни при каких обстоятельствах не выступать друг против друга, если одна из них «окажется объектом военных действий со стороны третьей державы» (статьи I и II). Обычно в соглашения о нейтралитете включался пункт, освобождавший одну из сторон от обязательств, если другая сторона сама совершит акт неспровоцированной агрессии. Однако такого пункта в советско-германском пакте как раз и не было. Классический случай подготовки к агрессии, о чем в свое время предупреждал М.М. Литвинов, оказавшийся неугодным Сталину с ускорением его курса на сближение с Гитлером: «Это значит, что государства, обеспечившие себе тыл или фланг подобным пактом о ненападении, резервируют себе возможность безнаказанного нападения на третьи государства»[415].

Немедленное вступление пакта в силу, еще до ратификации, говорило о том, что все готово для нападения на уже намеченную жертву. Несколько дней спустя, 1 сентября 1939 г., Гитлер напал на Польшу, а 17 сентября, о чем было договорено при заключении пакта, Красная Армия вторглась в Польшу с востока. В совместном коммюнике о задачах советских и германских войск в Польше говорилось, что их действия соответствуют «духу и букве пакта о ненападении»[416]. О ненападении, а не о нейтралитете.