Журнал Современник - Журнал Наш Современник 2006 #5

Дело славянофилов не забыто, оно не затерялось в веренице времени и продолжает жить в сердцах русских людей, всех тех, кому дорого свое Отечество, своя вера, свои корни, а значит, и родовая память. В памятной книге среди имен наших славных соотечественников нашлось место и для Александра Ивановича Кошелева. Над нашей страной пронеслось много бурь, принесших русскому народу немало бед и страданий. По крупицам, по частичкам восстанавливается историческая память и отдается дань незаслуженно забытым именам. Прекрасный образ своего соратника сохранил для нас замечательный поэт Иван Аксаков: “Этот живой, рьяный, просвещенный и талантливый общественный деятель и публицист, сильный и цельный духом, необычайно искренний и в своей внешности, и в речах, и поступках — не знавший ни угомона, ни отдыха, ни устали, бодрствовавший на работе до самого последнего часа своей жизни”.

Как писали и пишут некоторые литературоведы, с уходом из жизни славянофилов их дело на том и закончилось. Это мнение не только глубоко ошибочное, но и вредное. Как может закончиться любовь к родине, как может закончиться связь с родной землей и предками, оберегавшими ее? Ручеек славянофильства вытекал из чистого источника и среди мутных и засоренных течений сохранял свою чистоту и прямое направление.

К 50-летию Мурманской писательской организации

Николай ПЕРЕЯСЛОВ, Марина ПЕРЕЯСЛОВА “КРИТЕРИЙ ТУТ — МОРОЗНЫЙ…”

(“Мурманская литературная школа” в изданиях последних лет)

На первый взгляд, так сказать, теоретически, Мурманск — город не столько славянский, сколько, скорее уж, интернациональный, этакий наш “северный Зурбаган”, в котором, как и подобает портовому городу, перемешались всевозможные цвета кожи, разрезы глаз, государственные флаги и иноземные наречия. Ибо что такое в представлениях рядового россиянина Север европейской части России? Чудь, меря, влияние близкой Скандинавии. Дублёные ветром лица поморов. Рыболовецкие и военные корабли в портах. Разговоры о загранице. Финский акцент на городских улицах… И именно здесь, в Мурманске, произошло возрождение празднования Дня славянской письменности и культуры, посвященное памяти святых равноапостольных создателей славянской азбуки Кирилла и Мефодия, вылившееся в грандиозный Славянский ход по землям не только ближнего, но и дальнего славянского зарубежья, от Баренцева моря до Адриатического!..

Впрочем, всё это не столько, наверное, удивительно, сколько закономерно. Русский Север (в том числе его кольская часть) сохраняет в своих холодах национальный дух от протухания, вымораживая в нём бактерии космополитизма, западопоклонничества и чужебесия. Залетают, конечно, и сюда одурманивающие ветерки соблазна переделаться в этаких среднестатистических европейцев (тем более что вот она, Европа-то — рукой подать!), но Мурманск — это не Москва, над которой сегодня даже родным тучам не позволяют сойтись тогда, когда им это хочется сделать, разгоняя их с помощью новейших технологий. Сильнее, может быть, чем патриотически настроенные по отношению к своему городу депутаты и любящие его градоначальники, защищают Мурманск от национального и культурного обезличивания суровые северные ветры да очистительные русские морозы.

При внимательном взгляде на литературу Мурманской области нельзя не заметить, что её в первую очередь характеризуют такие отличительные качества, как строгость отношения к слову, можно даже сказать: опрятность внешней формы, и при этом — внутренняя теплота и даже, пожалуй, горение чувств и мыслей. И это тоже продиктовано условиями жизни на Кольском Севере — невозможностью ходить расхристанными на пронизывающем морозном ветру и необходимостью интенсивного вырабатывания своего собственного внутреннего тепла. Такое сочетание формальной строгости с душевным жаром характерно для творчества Виталия Маслова, Виктора Тимофеева, Николая Скромного, Бориса Романова, Владимира Сорокажердьева, Игоря Козлова, Алексея Колесова, Викдана Синицына, Александра Миланова, Михаила Орешеты, Свена Локко и других писателей этого сурового края.

При всём вышесказанном главное для мурманских писателей — правда авторского отношения к тому, что он в своём произведении изображает. Это можно сказать как о творчестве всех перечисленных выше писателей, так и о литературных портретах и сказках Надежды Большаковой, о поэзии и прозе Николая Колычева, краеведческих исследованиях Ивана Ушакова, стихах Надежды Новосёловой, Марины Чистоноговой и Елены Кожеватовой, записках учительницы Валентины Кузнецовой, авторских сказках Дмитрия Тараканова, а также о творчестве большинства молодых литераторов Мурманского берега.

Наверное, было бы странно, если бы живущие у моря писатели не писали о море, морском труде и своём родном городе-герое уже по самому, как говорится, факту родства с ними, но Мурманск является объектом поэтического воспевания здешних поэтов ещё и потому, что сегодня он, как горько заметил в одном из своих стихотворений Виктор Тимофеев, “последний российский причал”, на котором ещё не хозяйничают чужестранцы. Остальные морские порты России или уже почти все сданы, или уничтожены: “Беспечная русская слава / на страшном теперь вираже. / Россия — морская держава — / почти не держава уже. / На Балтике окна побиты, / на море на Чёрном беда, / и даже с каспийской орбиты / российские сходят суда. / Морская держава в тумане. / Потрёпан Андреевский флаг. / На Тихом, и то, океане / японские штормы свистят…” Слово, как мы помним из классики, это ведь тоже оружие, и большинство писателей-мурманчан это хорошо понимают. При всём авторском своеобразии и непохожести их друг на друга произведения мурманских писателей объединяет одна общая для них всех охранительная функция, направленная на защиту нашего национального менталитета от размывания его масскультурой и заграничными литературными веяниями, на сохранение в русском народе совести, отзывчивости, самоотверженности и чувства Родины. Именно об этом говорят в своём большинстве вышедшие в течение нескольких последних лет в различных книжных издательствах России произведения писателей Мурманской области.

Николай СКРОМНЫЙ. Перелом. Роман в 4-х книгах. Вступительная статья В. Владимирова. — Мурманск: Изд. “РЕЛИЗ”, 2001-2003.

Роман старшего судового механика Николая Скромного посвящен такой далёкой от моря и морских будней теме, как коллективизация российской деревни. Он напрямую продолжает им то, что начал своей “Поднятой целиной” Михаил Александрович Шолохов, что продолжил романами “Вечный зов” и “Тени исчезают в полдень” Анатолий Иванов, а затем — романом “Кануны” — Василий Белов. Но если об этих романах можно сказать, что все они, несмотря на различную оценку их авторами того, что происходило в русской деревне в 20-30-годы, написаны в духе крупных художественных полотен, посвященных анализу идеи коллективизации, то о тетралогии Николая Скромного можно утверждать, что она написана с позиций не столько вообще идейных, сколько — человечных. Политика, идеология — всё это ведь только жупел, при помощи которого власти тысячелетиями управляют народами, гоня их туда, куда это им выгодно. “Вот ты можешь объяснить мне, кто такой “троцкист”? — спрашивает один из героев романа Скромного другого. — Ни сам он, ни знакомые лагерщики, ни карлаговские заключённые-“троцкисты”, с которыми он разговаривал на эту тему, да, пожалуй, и сами судьи, объявляя приговоры, по словам осуждённых, не знали, что под этим подразумевается. И не могли дать точного определения этому понятию. Троцкистом мог быть назван и палач, сознательно и хладнокровно истреблявший с семнадцатого года цвет нации — таких довольно много было среди военных — ставленников и выдвиженцев Троцкого со времён гражданской войны; мог быть и тот, кто по своему скудоумию по-обезьяньи подражал им в поведении, помыслах и действиях; и тот, кто никак не мог остыть в классовой ненависти с тех же времён и, начиная всякое дело, прежде всего требован уничтожения “старого”. Но обвинялись в троцкизме очень многие толковые, дальновидные и работящие люди, в том числе партийно-хозяйственные работники, в чьих свежих мыслях, неожиданных и свежих решениях тупая бюрократия усматривала вредительские действия; обвинялись и те, кто, не щадя себя, работал во благо страны, бесстрашно обличал рутину, бездарность, паразитизм — всё, что мешало делу, губило инициативу…”.

Надо, наверное, сказать, что подобная запутанность трактовок сопровождает практически любой из политических терминов и определений, будь то “троцкист”, “коммунист”, “сталинист” или, скажем, сегодняшний “демократ”. Именно для таких случаев, предвидя наши затруднения, а то и невозможность разобраться в этой дьявольской софистике, Господь оставил нам универсальную формулу, сказав, что “всякое дерево познаётся по плоду своему” (Лк. 6: 44), и роман Николая Скромного “Перелом” — это и есть такая вот попытка взглянуть на плоды “дерева” коллективизации не сквозь призму идеологии апологетов социализма или их заядлых оппонентов, а сквозь трагизм и счастье простых людей, оказавшихся в роли вольных или невольных “воплотителей” этой идеи. Думается, что такая позиция художника является максимально приближенной к истине…