Владимир Федоров - Бойцы моей земли: встречи и раздумья

Однажды по пояс в воде он вместе с солдатами переправлял пушки на западный берег. Бригадный комиссар Ставский, бывалый воин и журналист, должен был своими глазами увидеть первый подбитый фашистский «тигр», стоявший на нейтральной полосе. Пополз к нему ночью и получил смертельное ранение. Слабеющей рукой он достал свои документы и стал рвать их зубами…

О судьбе этого мужественного человека рассказано в интересной повести «Бросок комиссара» Николая Веленгурина, который по крупицам собрал захватывающий материал о жизни писателя–журналиста. Автор повести вдумчиво и любовно проследил суровый путь замечательного патриота — от первого ранения в боях с белочешскими мятежниками до последнего броска к фашистскому «тигру».

Николай Веленгурин многие годы посвятил изучению жизни и творчества Владимира Ставского. Четырнадцать лет назад Веленгурин издал о нем критико–биографический очерк, где ставит его имя в один ряд с Дмитрием Фурмановым, Александром Фадеевым, Николаем Островским и Аркадием Гайдаром, пришедшими в литературу с полей гражданской войны. Веленгурин — автор предисловия и составитель большой книги В. Ставского «Рассказы о героях», выпущенной Воениздатом. И вот, наконец, «Бросок комиссара». Завидное, благородное постоянство!

Здесь хочется привести отрывок из письма к Веленгурину Константина Симонова, который воевал вместе со Ставским и которому веленгуринская повесть помогла глубже понять образ фронтового товарища: «…Возвращаясь к Вашей книге, хочу сказать, что когда прочел ее, перед глазами заново встал облик человека сильного характера, большой и трудной судьбы, человека своего времени, прожившего — как бы сказать — в самой середке того времени, большой жизненный путь. Интересная у Вас получилась книжка. Поэтому хочется в заключение поблагодарить Вас за нее…»

Я помню фронтовика Н. Веленгурина аспирантом Литературного института имени Горького. На груди — орден Отечественной войны. Секретарь райкома комсомола, редактор районной газеты. Ему было о чем сказать. Первые опыты. Рассказы, статьи… «Работать Вам стоило, — писал ему Михаил Шолохов, — есть данные для того, чтобы опытов не прекращать…»

С какой горячностью Николай рассказывал о своих знаменитых земляках, героях гражданской и Отечественной! И одним из них был Владимир Ставский, разведчик, чекист, журналист, писатель, комиссар…

ДОЛГ ПЕРЕД ЗОЕЙ

Наше поколение называют поколением Зои и Олега. Это звучит торжественно и все же привычно. Но вот встретишь человека, чья судьба теснее, чем твоя, переплелась с судьбой погибшей героини, и совсем по–иному воспринимаешь эти слова — «поколение Зои и Олега». Признаться, я не ожидал, что мой однокашник по Высшим литературным курсам Владимир Туркин жил до войны в Зоином Тимирязевском районе, учился в соседней школе; в один день с Зоей получил новенький билет в райкоме комсомола.

Все мы знали, что другой наш однокурсник ярославец Евгений Савинов написал интересную книгу о Зое и ее товарищах из отряда. А Володя Туркин молчал. Но поэт чувствовал свой долг перед Зоей. В душе мучительно медленно вызревала поэма. Однажды в переполненной целинной гостинице одна командированная поэтесса стала жаловаться на отсутствие комфорта:

— Приходится спать чуть ли не на столе!..

В сердце моего товарища больно отозвалось: «А как же Зоя?» Может, в эту бессонную ночь и родились строки будущей поэмы о Зое.

И не влезают в фотоснимокИ в сводки СовинформбюроЧужие танки возле ХимокИ баррикады у метро…В холодной очереди стоя,В один из самых рваных днейЯ встретился глазами с ней —С моей непрожитой весною,С сестрой и совестью моей,С несостоявшимся свиданьемУ школьной лестницы вдвоем…Четыре тонких буквы — ТАНЯНа сердце выжжены моем.

О Зое, назвавшей себя Таней, у нас написано много стихов и поэм. Писали о ней в турецком застенке и в отрядах Сопротивления в гитлеровском тылу. Наиболее известны поэмы Назыма Хикмета и Маргариты Алигер. Но вот о Зое пишет ее одногодок, бывший юный шофер, которому не повезло в кабинете секретаря горкома комсомола, откуда бесстрашную девушку направили за линию фронта, а ему предложили ходить во всевобуч.

— Опять воевать на полигоне палками? — возмутился Володя.

— Да! — подтвердил секретарь горкома комсомола товарищ Шелепин. — Зато будете хорошо владеть винтовкой.

А вскоре боец всевобуча Владимир Туркин увидел в «Правде» фотографию мертвой Зои, потрясшую всю страну, весь мир.

Весь погруженный в темноту,Я ощутил в секунду ту,Что не газетную страницуДержу на дрогнувших руках,А тело Тани,Тело птицы,Убитой кем–то на лету.

Если в начале поэмы встречается привычное для прежних стихов Туркина обыгрывание отдельных слов вроде: «Живая очередь мертва под очередью пулеметной», то дальше поэма набирает целомудренно чистую силу исповеди, переходящей в клятву.

Она, откинувшись, лежалаНа белой простыне земли.И по груди ее теклиУже обрезанные жалаЕще змеящейся петли.

Здесь образный стих настолько наполнен чувством, что, кажется, жжется…

Жаль, не при ней,Жаль, не в начале.Жаль, поздно сказаны слова.Так почему ж о ней молчали,Пока она была жива?Я упрекаю тех, кто рядомПрошел по школьным годам с ней.Еще до леса,До отряда,До казни,До военных дней.И в молодежной круговерти,В потоке прозаичных делЕЕ грядущего бессмертьяНе ощутил,Не разглядел.

Слушая недавно эти стихи, одна из школьных подруг Зои украдкой утирала слезы. А в ту памятную первую военную зиму Владимир Туркин вырезал фотографию Зои из газеты, как сделали многие его сверстники. Но у Владимира на то было особое право. Девушка из соседней 201‑й школы. Москвичка Зоя… Возможно, она прибегала сюда, на волейбольную площадку его школы, а зимою где–то рядом ходила на лыжах.

И помню, как на той тропинке —Девчонке было не с руки —Склонился я к ее ботинкамПоправить лыжные шнурки.И так вот,преклонив колени,Застыл на все бы времена,Когда бы знать мне в то мгновенье,Что предо мной стоит она…

И почему–то в эту минуту мне вспоминаются бессмертные пушкинские строки «Я помню чудное мгновенье…» Видно, потому, что сердце моего товарища было переполнено тем же восторженно–благородным чувством. Вот это и есть живая традиция большой русской поэзии. Щемящая грусть, нарастая, примешивается к этому чувству целомудренной любви и благодарности.

Прости!Перед твоей могилойЯ молча говорю: прости,Что нас — мальчишек —не хватилоВ тот час, чтобы тебя спасти…

Мальчишечье «прости…» перерастает в клятву фронтовика, человека, заглянувшего смерти в глаза. О многом размышляет поэт над могилой своей ровесницы.

В. Туркин и А. Иванов в одном из авиагарнизонов

Прости, что мы глухи порою,Прости, что слепы мы подчасК необъявившимся героям,Живущим среди нас.

Командированная поэтесса не заметила на стене целинной гостиницы портрета немолодой женщины, вырастившей в годы войны шестерых эвакуированных ребят. Не заметила она и в Центральном парке имени Горького простого парня в клетчатой рубахе, одиноко катавшегося на «чертовом колесе». А ведь назавтра весь мир повторил фамилию бесстрашного космонавта. «Люди! Будьте зорче! — как бы говорит напечатанная в «Огоньке» поэма Владимира Туркина «Зоя». — Рядом с вами ходят герои».

В новой книге «Тайны снега» поэт дал этому своему лучшему произведению другое название — «Человек». Но в центре его, конечно, остался незабываемый образ Зои. И в других своих стихах Туркин обращается к личностям незаурядным, способным на подвиг во имя Родины, к натурам, духовно родственным легендарной Зое. Вот неутомимый Константин Циолковский, в своем ночном кабинете прошедший «решающую часть того пути», который мы теперь зовем дорогой в космос. Вот молодой Юрий Гагарин:

Он вровень встал с грядущим веком,Но скорбь лишь глубже оттого,Что до бессмертья своегоИ он был смертным человеком.

Мысль Владимира Туркина всегда окрашена добрым чувством. Поэт умеет и в миниатюре «докопаться» до сути человеческого характера.