Живой Журнал. Публикации 2014, июль-декабрь - Владимир Сергеевич Березин

и погромов, увидев белку где-нибудь в Лосином острове, молча и споро гоняются за ней. В Москве не забалуешь — вон даже академик Лихачёв основал культурный фонд, а не понял, что его сотрудникам нужно оплачивать кормление белочек в Булонском лесу. Ну и кто теперь рулит фондом культуры? Кто белочек кормит? Понятно — усатый москвич, боярский потомок.

Итак, в Павловске всё по-другому.

Петербуржцы окружают белку и достают из карманов орешки.

Они похожи на крестьян, обступивших Государя.

Бронзовый Аполлон тоже протягивает к ним руку, но его не замечают. Родители ругают дочь, которая сгрызла все орешки.

Начинается многоголосый хор:

— Смотрите, белка!

— Белка!

— И вправду белка!

— Белка, смотрите!

Появляется старушка-блокадница в шляпке с бутоньеркой, в которую засунут жёлтый листик. Она всех учит, как нужно обращаться с белками:

— Стучите орешками! Все — стучите орешками!

— Белка! Смотрите, белка!

— Стук-стук.

— Белка!

Люди повышенной духовности окружают белку, медленно сжимая кольцо. Стук-стук.

Молодожёны перестают валяться по траве и бегут на стук орехов.

— Смотрите, она взяла орехи!

— Стучите! Стучите!

— Белка! Белка!

— Посмотрите, вот у неё хвост!

Невесты бегут, побросав свои кленовые венки, свидетеля выкапывают из-под груды листьев.

Аполлон простирает к белке пустую руку.

Музы приплясывают.

Свидетель ползёт к белке, оставляя глубокую борозду.

Старушка-блокадница стучит орехами, как кастаньетами.

Листья шуршат.

Белка пытается спрятаться, закопавшись в листья.

Воздух напоен духовностью, и я пью её со всеми.

Впрочем, у меня есть ещё и бухло, заботливо перелитое в пластиковую бутылочку. Я — москвич, и этого не исправить. Свалившись с лавочки, я лежу в листьях, ворочаясь. Они шуршат.

За всем этим смотрит с небес академик Лихачёв и умиляется.

Извините, если кого обидел.

08 октября 2014

История про то, что два раза не вставать (2014-10-14)

Вот, интересное дело — чем дольше я живу, тем укореняюсь в мысли, что Лермонтов, о котором так много нынче говорят, был человеком дурным.

Не просто дурным, что часто бывает с одарёнными людьми, а с той её степенью, которая прорастает в стихи и прозу.

Однако ж, его отсутствие в русской литературе изменило весь литературный пейзаж позапрошлого века.

Пушкин кажется совершенным и завершённым, а Лермонтов — непонятен.

Это, своего рода "эффект бабочки" — его гибель, его изъятие, сделало литературу именно такой. А наличие в жизни России Лермонтова, состарившегося, умершего лет восьмидесяти в своём имении преобразило бы литературу — и я бы дорого дал, чтобы поглядеть, что бы из этого вышло.

Извините, если кого обидел.

14 октября 2014

Начальник контрабанды (День таможенника. 25 октября) (2014-10-26)

День таможенника

(начальник контрабанды)

— Это машина времени. Это моя машина!

Лебедев лгал — машина была вовсе не его собственностью и даже не его изобретением. Он был приват-доцентом, мелкой сошкой, человеком, которому упало в руки чужое богатство. Один профессор бежал, другой был уведён из дома людьми в кожаных куртках. И вот он унаследовал двенадцать ящиков в рваном брезенте, которые лежали на причале, — там, где обрывались железнодорожные рельсы.

Лебедев замолчал, ожидая эффекта. Но никакого эффекта от его слов не было: контрабандист с повадками эмира смотрел в сторону. Ему явно было всё равно, что везти через море.

— Я должен вывезти это в большой мир — я должен, должен… Вы помогаете прогрессу… — и тут же, испугавшись, Лебедев, добавил — Конечно, это не отменяет уговорённой платы.

Человек во френче продолжал слушать его молча, разминая в пальцах дорогую английскую сигару.

Лебедев пытался объяснить, как важно то, на что согласился контрабандист в английском френче и чалме, смесь Запада и Востока, страшный сон Киплинга, порождение неустойчивых границ Юга Империи. Империи, что перестала существовать, рассыпавшись в снежную пыль на севере и разлетевшись тонким песком здесь, на юге.

Сказать, что граница здесь охранялась плохо — значило ничего не сказать. Граница вовсе не охранялась — за исключением всадников, что поделили тропы за кордон — как нищие делят прибыльные места на базаре. Всадники принадлежали разным кланам, но были неотличимы друг от друга — в английской и русской форме (со следами споротых погон), в рваных халатах и шинелях с чужого плеча.

Это тропы — через горы, от одного колодца в пустыне до другого, через море — стали пашнями и нивами, кормили множество людей.

Хлопковые фабрики встали, а нефтяные заводы стояли чёрными, оставшимися от пожаров остовами.

Сейчас через границу уходили немногие — основная масса беглецов уже схлынула, как морская волна, обнажая дно.

Приват-доцент Лебедев вёз свою машину до этого пустынного края месяц, скормив ненасытным железнодорожникам шесть мешков сахара.

За его спиной была большевистская Россия, перед ним — Персия и английские офицеры. Но на самом деле эти английские офицеры символизировали для Лебедева далёкий Кембридж и ровный стук мелка по доске.

Перед ним была Англия, а не Персия — но пока он стоял на земле Туркестана.

Лебедев устал, он знал, что за ним по следу идёт отряд чекиста Ибрагимбекова, и представлял, как Ибрагимбеков прикладывает коричневое ухо к земле и слышит каждый стук колеса по рельсам, каждый шаг приват-доцента по песку.

Железнодорожная ветка кончилась — перед Лебедевым был причал с одиноким корабликом, выбеленные здания бывшего порта и ящики, покрытые обрывками брезента. Брезент с них срезали по дороге мешочники, проникшие в вагон.

На ящиках было написано «Осторожно, заражено!» — и каждый новый грабитель отшатывался от них, прыгал вон, в мелькающую вокруг вагона степь. Те же, кто не умел читать, ломали ножи о стальные запоры из добротной крупповской стали. За неимением лучшего они рвали брезент, справедливо полагая, что на третьем году Революции в хозяйстве сгодится всё.

Теперь Лебедев затёр угрожающие надписи и, задыхаясь от жары, вёл нескончаемый разговор с местным контрабандистом.

Договор ткался из воздуха паутинной нитью, нить росла, утолщалась. Крепла. Казалось, уже всё было решено, но у Лебедева было неприятные предчувствия. Холодок неуверенности, особое ощущение льда на коже среди местного зноя. Что, если этот бородач с тонкими чертами лица откинет деревянную крышку кобуры, вытащит маузер и равнодушно выстрелит Лебедеву прямо между глаз? Кто ему помешает? Что остановит?

Поэтому Лебедев и вёл своё торопливый рассказ о том, как важен его прибор, но который, разумеется, ничто без самого Лебедева — так, жестяные шары и цилиндры, эбонит и медь. Электрохимическая машина — важная, но непригодная к продаже.

Лебедев был никуда не годным вруном, в гимназии и университете он стал лучшим только потому, что боялся