Исчезнувшая в полночь - Джейк Андерсон

просмотром фильма «Фантастическое путешествие», в котором ученые, уменьшившиеся до размеров молекул, путешествовали по организму пациента.

Сейчас я словно попал в зловещую область между явью и царством сна, между жизнью и смертью. Видение, в котором я путешествовал по разуму Элизы, наложилось на мои странствия по отелю. Это были не галлюцинации (так мне казалось), но плоды тревожной фантазии.

Во сне я все быстрее и быстрее мчался по изгибистым искрящимся туннелям, которые своим разноцветием и парообразностью подчас напоминали туманности далекого космоса. Это сооружение состояло из вещества, представлявшего собой причудливую смесь органических мышечных волокон и межзвездного газа, а иногда кое-где угадывался цифровой программный код.

Мне вспомнилась статья об ученых, обнаруживших, что клетки мозга, социальные сети и галактики развиваются по сходным схемам. Заголовок гласил: «Вселенная растет как гигантский мозг».

Панпсихисты вроде физика Грегори Матлоффа верят, что Вселенная обладает протосознанием. А если все во Вселенной обладает неким зачаточным разумом, то выходит, что и здания тоже, не так ли? Почему бы не иметь разум отелю Cecil?

«Почему я зациклился на идее, что отель живой?» — подумал я. Возможно, между моим сознанием и Cecil возник некий синергизм. Конечно, обычно общая галлюцинация (известная как «безумие на двоих») случается у людей, а не у человека со зданием.

«Я схожу с ума, — подумал я. — Или уже давно сошел».

Но сон казался таким реальным, что меня так и одолевало желание отыскать в нем смысл. Я был одурманен мыслью о том, что я не одиноко брожу по мною же созданному конструкту мозга Элизы, что я окружен живой, дышащей вселенной, способной объяснить ее смерть — и раз уж мы об этом заговорили, то, возможно, объяснить даже ухудшение моего душевного состояния.

Эта история внушала мне и ужас тоже, ведь жизнь Элизы оборвалась так чудовищно, так трагично. В чем цель? Где космическая справедливость?

Когда я приблизился к комнате 1427, проснулось мое «паучье чутье». До меня донеслась рок-музыка, в коридоре витал запах марихуаны.

Я подошел к двери. Постучать или нет?

Я поднял руку, готовясь побарабанить по двери костяшками. Но не успел: за моей спиной раздался свистящий звук.

В конце коридора, сразу же за тем местом, где только что кто-то или что-то свернуло направо, было открыто окно на пожарную лестницу. Легкий ветер играл белыми занавесками, прикрывающими подоконник. Внезапно коридор словно вытянулся, перспектива исказилась так, будто я смотрел почти что с высоты птичьего полета.

Когда я снова повернулся к комнате 1427, то увидел тень в дверном глазке. Кто-то стоял по ту сторону двери, уставившись на мое искривленное линзой лицо.

Я попятился, по лбу покатился пот. Казалось, ось всего здания проходит сквозь эту дверь.

Неожиданно дверь раскрылась, и в проеме возникло сумрачное лицо седоватого мужчины.

— Извините, — сказал я, отходя, — дверью ошибся.

Мужчина смотрел на меня, ничего не говоря. Я как зачарованный продолжал пятиться, пока меня не остановила стена. Ветер хлестнул меня по лицу белой занавеской, что небрежно прикрывала окно на пожарную лестницу.

Мужчина осторожно переступил порог и вышел в коридор, не сводя с меня глаз с расширенными зрачками. Я будто оказался внутри забытого сна, внутри жамевю[42], обрамленного синхроничностью, в ослепительной галлюцинации.

— Вы не видели Элизу? — спросил я.

Мужчина рассеянно улыбнулся и сделал шаг вперед. Пожал плечами, оглянулся, потом вновь посмотрел на меня с почти театральной ухмылкой.

— А, черт, — пробормотал я, чувствуя, как голова идет кругом. — Я… эмм… пойду курну.

Мне давно хотелось проверить в рамках своего исследования пожарную лестницу.

Я решил, что сейчас самый удачный момент, чтобы пройти по одному из возможных путей Элизы на крышу. Вспрыгнул на подоконник и выбрался на лестницу. Меня встретил теплый, душный ночной ветер, доносящий снизу отголоски дорожного шума. Конструкция пожарной лестницы выглядела хлипкой. Я надеялся встать на поверхность, которая не будет ходить подо мной ходуном, однако очутился на угольно-черной решетке, по степени твердости напоминающей макраме.

Вцепившись в перила, я заглянул в коридор — проверить, ушел ли мужчина. Он не ушел, но теперь стоял отвернувшись от меня и засунув руки в карманы. То ли обдолбанный наркоман, то ли привидение. А может, и то и другое.

По внешней пожарной лестнице я добрался до крепящейся к бетонной стене узкой лесенки, ведущей на крышу, и поднялся на несколько ступенек. На середине лесенки я остановился и огляделся вокруг. На другой стороне улицы, примостившись на карнизе стоящего параллельно Cecil здания, город созерцала каменная горгулья.

Интересно, сколько эта тварь уже сидит тут и сколько людей выбросились из окон у нее на глазах?

Горгулья словно усмехалась мне. А ведь она была здесь в ту ночь, когда Элиза поднялась на крышу. Что ей известно? Что она видела?

Одной рукой держась за перила, я извлек на свет божий бутылку виски и сделал глубокий глоток; поморщился, крякнул, как Джек Николсон, запатентовавший этот звук «Беспечном ездоке»: «Кнттт-кнттт».

Внезапно я осознал, что у горгульи лицо крылатого демона из сна, который я видел год назад. Та же самая ухмылка. Сон был предвосхищением. Я соединил в голове обрывки воспоминаний того видения: я забрался на крышу Cecil — так же, как сейчас, — и увидел, как Элиза встречает высокого зловещего мужчину, которого, как я теперь понял, я видел в коридоре.

А в конце сна… я упал.

Я стоял на лестнице, ветер бил мне в лицо. Мне двигаться дальше? Посмотрел вниз. «Какого хрена ты делаешь? — спросил я себя, уставившись на горгулью, и сам себе ответил: — Пью виски на карнизе во время смешанной маниакальной фазы».

Немного протрезвев, я вернулся на пожарную лестницу, спустился и пролез в окно. Мужчина исчез. Однако я услышал, как хлопнула, закрываясь, дверь, что вела на лестницу на крышу. Он поднялся туда… снова, как и во сне.

Но это уже не имело никакого значения.

В лифте висело зеркало. Глядя на себя, я внезапно все понял. Осознал, что означали все эти годы необъяснимых метаний, скачков из бездны отчаяния к вершинам творческих свершений, превращение в «короля вечеринок» всего на одну ночь, на смену которой приходит череда дней, проведенных в постели в состоянии беспробудной тоски.

Я понял, почему мой душевный недуг никак не получалось вылечить до конца. Понял, почему мое видение будущего, мои карьерные планы и проекты менялись по нескольку раз на неделе, а иногда по нескольку раз в течение часа. Я понял, почему утром не могу предугадать, какое настроение будет у меня сегодня, почему мне — заложнику