Живой Журнал. Публикации 2014, июль-декабрь - Владимир Сергеевич Березин

— Интересно, а как вам звёздочки делают? Ну вот как?

— В военных мастерских Монетного двора, гражданка. — Кузнецов сказал это голосом с меткой «суров, но справедлив». — Военнослужащие срочной службы вытачивают их надфилями из цельного куска латуни.

Монеты, если вам интересно, делают точно так же — отпиливают кружки от прутка, а потом гравируют вручную.

— Гравируют?

— Ну, да. У зубного были? Бормашинку видели? Там такая же, только мощнее. А вот вёдра…

— Штампуют? — вмешался я.

— Вот не надо пудрить людям мозги. Ведра делают цельнолитыми, и всякий, кто захочет, может увидеть облой сверху над краем. В эти оставшиеся от заливки чугуна «ушки», как правило, продевают ручку — и, собственно, этим и заканчивается изготовление чугунного ведра.

— Чугунные — да, отливают, — не унимался я. — А если они из нержавейки или алюминий, так приходится вытачивать на станке. Сложнее всего, кстати, в изготовлении канистры: их делают внутренней фрезеровкой через горловину.

— А про штамповку — вообще бред! Так можно договориться до штамповки деревянных мисок и ложек, — включился кто-то.

— Ну, с канистрами-то по-разному бывает, — сказал Кузнецов — Сейчас модно делать сварные канистры. Их легко отличить по крестообразному шву на боку.

— А я слышал, что их выдувают, — вступил доктор Захаров. — Завод так и называется: «Дулёвский», там еще и тарелки фарфоровые так же делают. Там всё выдувают — и изделие номер один, и изделие номер два!

— Не слушайте их, девушка! — вдруг мы услышали голос нашего товарища. — Не слушайте! Разве вы не видите, что они не в себе!? Позорище какое!

Женщина трудной судьбы и впрямь оскорблённо отвернулась.

Товарища нашего звали Бонасье, и с чего он взвился, было совершенно непонятно. Он сидел и молчал весь вечер.

Но нам было ещё весело — по инерции.

— Я бы не стал так радоваться, — сказал Бонасье. — Вы умножили мифологию на земле и уменьшили количество научного знания. Друг друга разыгрывайте, а народ не трожьте.

Мы сперва не поняли, о чём он говорит. Мы с первого курса считали его туповатым.

К нему не сразу пристала кличка Бонасье. То есть сначала он некоторое время был трактирщик. Просто «Трактирщик» — кажется, из-за того, что охотно принимал всех на постой и кормил. Квартирка у него была маленькая, обшарпанная, но он этого не замечал.

Жил себе и жил.

А потом он прибился к группе, занимавшейся стимуляцией нейронов головного мозга.

Тема была горячая, да ничего у них не получилось — биологического компьютера они не создали, руководитель чуть не попал под суд по хозяйственной статье, а команда перессорилась.

А тогда-то мы им ужасно завидовали — в тот момент, когда у нас на факультете появился доктор… или в то время он был ещё кандидат наук с непарадным именем Маракин и стал набирать себе группу дипломников.

Четверо наших друзей стали «группой нейронного ускорителя». Идея была очень проста, но технически неосуществима — да что там технически… Она была просто неосуществима, как считали многие. Маракин хотел модифицировать группу нейронов головного мозга с тем, чтобы весь мозг стал работать быстрее, помнить больше и реагировать точнее.

Позднее эту группу стали называть группой Тревиля: Маракин стал капитаном Тревилем, а четвёрка старшекурсников — его верными мушкетёрами. Бонасье и ещё пара наших товарищей были там на вторых ролях, но кого это смущало. Я сам был при них на побегушках — много званых, да мало избранных. Действительно — они были д‘артаньяны, портосы и арамисы, а мы при них лабораторные слуги — подай, принеси, пошёл вон. Но надо признаться, что себя они тоже не щадили. С семьями у них не сложилось, хотя девки к ним так и липли.

Студентки порхали вокруг них как мотыльки, но и обжигались — как обжигаются мотыльки о горячую лампочку на дачной веранде.

Кажется, только у Портоса была какая-то семья, но быстро развалилась. Семья была у Бонасье, крепкая по советским меркам семья, был и ребёнок. И эту семью д‘артаньяны развалили — Бонасье был скушен, а мушкетеры все как на подбор были молодые гении.

Так наш Бонасье узнал, что такое держать дом нараспашку и пускать друзей на «пожить».

Они крутили с женой Бонасье романы по очереди, и с ней, кажется, побывала вся группа Тревиля. Наконец, жена Бонасье ушла из дома, бросив и мужа, и ребёнка. Но оказалось, что никому из мушкетёров она не нужна. Возвращаться в семью она не стала и куда-то уехала.

Это, в общем, была грустная история. А мушкетёры продолжали копаться в своём расшаренном мозге — то есть, конечно, не в своём, а в модельном, построенном на экранах ещё тех, слабеньких персональных компьютеров. Впрочем они стремительно шли к практике.

А пока на них продолжали смотреть кто с завистью, а кто с восхищением.

Девушки их любили по-прежнему.

Да только всё пошло как-то не так.

Спустя много лет эта история воспринимается как произошедшая в каком-то параллельном мире.

Маракин, к примеру, недавно умер. Признаться честно, когда я услышал о его смерти, то сперва удивился. Я не подозревал, что он ещё жив.

Мы все слышали, что он долго и тяжело болел, редко появляясь на кафедре.

Никто из нас к нему не ходил. Если мушкетёры бросили своего капитана, то отчего его должны поддерживать слуги? Нас-то он и вовсе ни в грош не ставил.

Но вот Бонасье нас удивил — он работал с угасавшим Маракиным и умудрился сохранить то многое (или немногое) из придуманного, что можно было спасти.

И всё это — несмотря на то, как обошлись с ним в группе Тревиля.

Потом пришли иные времена. Нас зачистил рынок, как говорил уехавший в Америку Арамис. Он зачистил нас, как зондеркоманда зачищала партизанскую деревню. Жизнь уже никогда не могла стать прежней, и мы крутили головами на развалинах своих институтов, как крестьяне-погорельцы после укатившегося прочь боя.

Я хорошо помнил своих друзей до и после этих перемен.

Главное, мне кажется, было в том, что Маракин создал свою группу для штурма и прорыва. Мушкетеры умирали на работе, а жить работой, кажется, так и не смогли. Бывают времена, когда в науке нужен штурм и натиск, а бывает, когда ежечасный подвиг вреден.

Мы, воспитанные в ином мире, часто стыдились признаться самим себе, что наши подвиги бесчеловечны, и просто бесполезны.

То есть мы могли пойти на самоотречение и отказаться от мирских радостей (это, как ни странно, было не так сложно в стране, в которой-то и секса не было, как