Александр Бирюк - Совершенно секретно

В те времена Англия вела с Испанией непрекращающиеся войны за господство на море, и вот по инициативе и при полной поддержке английского короля на Карибском море распространилось корсарство. Легкие и проворные бригантины морских разбойников нападали на испанские галеоны, перевозившие из Америки в Европу золото, брали на абордаж и грабили их. Генри Морган был предводителем английских корсаров и имел от короля Карла II “лицензию” на захват всех испанских богатств. Своей “блистающей” карьерой Морган в первую очередь был обязан своему дяде — вице-губернатору Ямайки Эдварду Моргану, а во вторую очередь — своей собственной коварности и изобретательности. Вопреки английской легенде, которая представляет этого пирата рыцарем без страха и упрека, он был обыкновенным разбойником, лишенным вообще какого бы то ни было представления о рыцарстве. Морган специализировался на нападении на портовые города и разрушал их практически до основания, зачастую не оставляя в них камня на камне, а жителей убивал или подвергал жутким пыткам.

Осенью 1670 года Генри Морган задумал совершить то, что не удавалось совершить никому из его многочисленных предшественников. Демон жадности свербил у него в мозгу, когда его разведчики приносили сведения о богатствах, сосредоточенных в Панаме. Правда, испанский город был расположен на другой стороне Панамского перешейка, в Тихом океане, и на помощь корабельной артиллерии рассчитывать не приходилось, но это не останавливало адмирала. Он решил захватить Панаму любой ценой.

Однако приходилось поторапливаться. До Моргана дошли слухи, что Англия заключила с Испанией мир, и официальное известие об этом может достичь Ямайки с недели на неделю. В декабре 1670 года пиратская армада, насчитывавшая 36 кораблей, спешно покинула Ямайку и направилась к берегам Центральной Америки. Провианта было заготовлено вполне достаточно, но высадившись на материке, Морган решил не тащить его с собой, намереваясь захватить съестные припасы в испанских поселениях по дороге к Панаме. В поход выступило 1200 человек, и пройти предстояло всего пятьдесят миль, но что это были за пятьдесят миль! Путь пролегал через зеленый ад джунглей, полных топей, выделявших удушающие миазмы, кишащих ползающими, летающими и прыгающими гадами. Чуть ли не через каждые несколько миль отряд натыкался на испанские засады, которые существенно тормозили темп продвижения. К тому же все селения, в которых пираты рассчитывали поживиться, были покинуты жителями и сожжены, плантации перепаханы, даже овощи на огородах были вырыты, а фрукты с деревьев — сорваны. Испанцы применили к непрошеным пришельцам тактику “выжженной земли”, которая чуть не сорвала все предприятие Моргана. Целых шесть дней грабители продирались сквозь ужасную чащу, ободранные, голодные, питаясь сваренными в воде кожаными ремнями, травой и листьями. Некоторые умерли по пути от истощения и болезней, а вышедшие из джунглей на берег Тихого океана представляли собой весьма жалкое зрелище.

После этого мучительного и страшного перехода нападение на Панаму представлялось сущим безумием. С оборонительных стен города зияли жерла мощных пушечных стволов, гарнизон защитников столицы насчитывал более десяти тысяч солдат, но Морган совершенно не испугался очевидного превосходства в силах. Его лазутчики донесли, что в городе царит паника, гарнизон состоит в основном из наскоро вооруженных индейцев и негров-рабов. Владельцы рудников и плантаций не слишком-то верили этим “воинам”, а потому тихо и бесшумно покинули город, прихватив с собой все самое ценное…

Выйдя из джунглей, флибустьерам удалось наловить лошадей, быков и мулов, которых испанцы не успели укрыть в переполненном скотом городе и бросили на произвол судьбы. Вместе с едой к пиратам возвратились силы, и жгучая жажда битвы росла в них от часа к часу. Будущая жертва кружила голову, пираты разглядывали раскинувшийся перед ними город и вопили от радости. Тактика предстоящей баталии была продумана Морганом в мельчайших деталях — ведь в его “армии” было много офицеров, которые когда-то воевали в Европе и прекрасно знали все тонкости современного боя. На следующее утро полчища Моргана пошли в атаку и наголову разбили выдвинувшуюся им навстречу испанскую кавалерию. Комендант Панамы в панике отдал приказ выпустить на врага полторы тысячи единиц полудиких быков, но и эта затея с треском провалилась. После первого же залпа флибустьеров смертоносное на первый взгляд стадо разбежалось в стороны, и армия пришельцев буквально на плечах отступающих в панике испанцев ворвалась в город. К вечеру всё было кончено.

…Целый месяц Панама подвергалась разграблению. Помимо сокровищ, которые испанцы не успели вывезти на кораблях или спрятать в джунглях, Морган захватил множество заложников из числа именитых горожан и потребовал с них небывалый выкуп. Когда он наконец выступил из города в обратный путь, сопровождаемый караваном из 175 тяжело нагруженных золотом и прочими драгоценностями мулов, Панама походила на пепелище. Разрушение было столь полным, что проще было возродить столицу на новом месте, нежели разбирать руины. Развалины Старого Города быстро поглотили ненасытные джунгли, и о них позабыли на целых двести пятьдесят лет…

3

Итак, Георг Вильямс стал первым, кто усомнился в том, что зимой 1671 года абсолютно все сокровища покинули Панаму. Более того, он поставил под сомнение и укоренившееся в умах последующих поколений представление, что пиратам досталась хотя бы десятая часть того золота, которое осталось спрятанным в разграбленном ими городе. Особенно ему не давало покоя упоминание о золотой статуе Богоматери с младенцем в одной руке и глобусом в другой. Согласно сохранившимся старинным хроникам, эта Богоматерь стояла в главном соборе Панамы, и если бы флибустьеры увезли ее с собой, то об этом стало бы известно всему миру. Но после пиратского набега она как в воду канула. Бесследно исчез также двухметровый серебряный подсвечник, собственность того же собора, а также касса епископской курии — большой сундук, набитый золотыми монетами с клеймом местного монетного двора: ни одна из этих монет не хранится ни в одном из музеев мира и ни в одной нумизматической коллекции, а это автоматически означает, что сундук этот до сих пор покоится где-то в подземных тайниках Старого Города…

Много еще чего выяснил Георг Вильямс, “обтачивая” свою гипотезу в пыльных и душных архивных подвалах. Наконец он решился донести о своих изысканиях панамскому правительству и потребовать у него разрешения на проведение раскопок на территории старого города. Панамское правительство с пониманием отнеслось к идее англичанина, но в качестве гарантий потребовало 10 тысяч залога в счет доли от сокровищ, которые Вильямс намеревался найти в развалинах исторической столицы. И хотя Вильямс не обладал нужной суммой, он все же не был обескуражен таким отношением властей к проблеме — он хорошо изучил латиноамриканцев, и знал, что когда дело доходило до финансов, бюрократы всех испаноязычных стран становились прижимистее всякого ростовщика. Но Вильямс знал также и то, что любого, даже самого упрямого осла в конце концов можно убедить в чем угодно, и потому сдаваться не собирался. Переговоры велись довольно долго, но в 1926 году было достигнуто наконец условное соглашение. Вильямс обязан был продемонстрировать свой аппарат, и от результатов попытки зависело, выдадут ли ему без залога концессию на поиски сокровищ, или дело опять будет отложено в долгий ящик.

…Пробираясь сквозь заросли джунглей, скрывающих старый город, Вильямс заранее наметил место для поиска клада — между развалинами величественного некогда католического храма и руинами дворца епископа. На демонстрацию своих возможностей он пригласил все правительство Панамы во главе с самим президентом. “В присутствии важных особ я настроил свой аппарат, — записал Вильямс впоследствии в своем дневнике, — и произвел необходимые замеры. Когда в наушниках раздался многообещающий писк, я отметил точку, где этот писк был сильнее всего, а затем приказал рабочим выкопать глубокую яму. Когда дело было сделано, я сам взялся за лопату, и умирая от страха, что попытка кончится крахом, стал ковырять ею песок на дне. Наконец лезвие лопаты звякнуло о металл, и через мгновение под ним что-то блеснуло. Я испустил сдавленный вопль, а все, кто следил за моей работой, затаили дыхание. Блестела церковная чаша из чистого золота. Дрожащими руками я стряхнул с нее песок, но тут же пришел в себя и с самоуверенным видом вручил президенту. Ясно, что находка произвела прямо-таки ошеломляющее впечатление, и панамское правительство уже не медлило с разрешением на концессию”.

…Поиски Вильямс начал с руин собора, и вскоре потрясению и изумлению панамцев не было предела. В одном из подземных коридоров была найдена богатая коллекция предметов церковного обихода: здесь были золотые кувшины для вина и воды, золотые кубки и блюда, прекрасные резные кадильницы из золота и серебра, паникадила, массивная дароносица, украшенная рубинами и изумрудами, редкий шедевр золотильного искусства. Была еще одна изумительнейшая, и, пожалуй, самая ценная находка — дверцы от ковчежца для святых даров, отлитые из тяжелого золота, украшенные выпуклым резным орнаментом. Положение найденных предметов свидетельствовало о том, что их в спешке спрятали члены капитула[21].