Анатолий Левандовский - Первый среди Равных

Из глубины своего подполья Гракх Бабёф внимательно следил за происходящим.

И не только следил.

Хотя он не присутствовал ни на одном заседании «комитета Амара», хотя никто не видел его в Клубе Пантеона, он фактически направлял деятельность одного и другого, вырабатывал генеральную линию, которую его единомышленники, находившиеся на легальном положении, проводили публично.

Хотя в силу естественных трудностей «Трибун народа» не мог выходить часто и регулярно — интервал между выпусками теперь в среднем составлял месяц, — каждый новый номер, значительно увеличившийся в объёме, отвечал на злободневные события с бабёфовской резкостью и прямотой, производил сенсацию в публике и укреплял позиции Равных.

Общее число подписчиков «Трибуна народа» теперь достигало 590 человек.

Но в то время по тиражу газеты нельзя было судить о размахе её влияния: из числа частных лиц любой печатный орган, как правило, покупали лишь более или менее состоятельные люди, что же касается санкюлотов — основных читателей Гракха Бабёфа, то они могли приобрести его «Трибуна» лишь в складчину; в соответствии с этим организовывались публичные читки газеты в кафе, на постоялых дворах, на строительстве домов, а то и прямо на улицах или площадях.

Почти шестьдесят процентов номеров расходилось в Париже, остальными снабжалась провинция; в ряде департаментов подписчиками были богатые буржуа и администраторы, охотившиеся за газетой, разумеется, не для того, чтобы следовать идеям её редактора, а чтобы лучше узнать своего врага.

Но так или иначе, «Трибун народа» становился одним из наиболее известных органов; он читался и обсуждался повсюду.

«Наш голос перестаёт быть гласом вопиющего в пустыне», — с удовлетворением замечал Бабёф в № 36.

Донесения тайных полицейских агентов Директории давно уже били тревогу. «Надежды рабочих и солдат, собирающихся в кафе, подогреваются листком Бабёфа», — писал один из них своим хозяевам ещё в начале зимы. «Они с нетерпением ожидают очередной номер бабёфовской газеты», — вторил ему другой месяц спустя.

Трибун смело вторгался в политические споры. Когда 2 нивоза (23 декабря) часть членов Клуба Пантеона, чтобы сохранить доверие правительства, предложила присягнуть конституции III года, Бабёф в № 38 дал резкую отповедь подобному соглашательству. «Общество Пантеона, — писал он, — думай о своей славе, думай о всём том благе, которое ты можешь принести. Остерегайся изменников в своей среде, следи за ними!» Большинство пантеонцев подчинилось этому совету, и проект был отвергнут.

Разъярённые власти шли на всё, чтобы уничтожить своего невидимого врага.

Не имея возможности схватить его, они пытались его опорочить в глазах населения.

Пресловутое «дело о подлоге», связанное с административной ошибкой Бабёфа, формально не было закончено, и министр полиции Мерлен потребовал его возобновления и примерного наказания «виновного». Стараясь смазать политический характер выступлений трибуна, наёмные писаки Директории шельмовали его как «изготовителя фальшивых документов» и «уголовного преступника».

И наконец сильные мира решили прибегнуть к средству, которое, казалось, обеспечивало полный успех замыслам.

16 плювиоза (6 февраля 1796 года) мировой судья секции Елисейских полей гражданин Меньер вызвал к себе Марию Анну Викторию Бабёф, урожденную Лангле, для дачи показаний по делу государственной важности.

Бедная Виктория чувствовала себя растерянной. В доме было шаром покати, а её младший сынишка, тяжело заболевший, просил хлеба… Она собиралась на рынок — продать последние тряпки, чтобы купить какой-то еды, и вдруг…

Но уклониться было невозможно: за спиной стоял жандарм.

Умолив соседей позаботиться о детях, женщина под конвоем отправилась в мэрию.

Гражданин Меньер оказался подслеповатым старичком довольно благообразного вида.

Он ласково поздоровался с Викторией и предложил ей сесть.

— Прошу вас, милая, сообщить адрес вашего мужа. Это необходимо для его и вашего блага.

— Но я не знаю, где он находится; его очень давно уже не было дома…

— Вот как? — улыбнулся Меньер. — И вас это не тревожит?…

О, как он старался! Буквально лез вон из кожи: подходил к главному то с одной, то с другой стороны, выражал понимание и сочувствие, не скупился на обещания. Но постепенно его показные вежливость и добродушие стали ослабевать, а затем он вдруг ударил кулаком по столу и закричал диким голосом:

— Отвечай, дрянь ты такая, или я сгною тебя в тюрьме! Отвечай, если не хочешь подохнуть вместе с твоими ублюдками!..

…Допрос длился с небольшими перерывами в течение двух суток. Потом, потеряв надежду узнать что-либо, усердный служака отправил Викторию в тюрьму Форс по обвинению в «соучастии в заговоре против правительства».

Казалось, всё рассчитано точно.

Мастера сыска были уверены, что безумно любивший своих детей Гракх Бабёф для спасения их от голодной смерти выйдет из надёжного убежища и как-то обнаружит себя.

Но расчёт оказался неверным.

Журналист обнаружил себя только тем, что в № 40 «Трибуна народа», вышедшем 5 вантоза (24 февраля), описав всю эту историю, разоблачил грязные приёмы правительства и пригвоздил его к позорному столбу.

Что же касается семьи Бабёфа, то она не осталась покинутой.

Члены Клуба Пантеона немедленно организовали подписку в пользу «заговорщицы» и её детей и взяли их под свою охрану и опеку.

«Агитаторы пантеонского Общества, — доносил полицейский агент, — появляются в предместье Сен-Мартен и там распространяют членские карточки среди рабочих». Это была правда.

Общество продолжало расти, пополняясь людьми труда.

Число его членов уже перевалило за две тысячи.

Одновременно менялось и магистральное направление деятельности «истинных пантеонцев»: она приобретала всё более боевой, антиправительственный характер.

С конца плювиоза (середина февраля) председателем Клуба был избран Буонарроти. Под его руководством Клуб начал заниматься животрепещущими вопросами: проблемой бумажных денег, свободой печати, судебным законодательством. Теперь пантеонцы не останавливались перед энергичным неодобрением политики Директории и даже отваживались представлять ей весьма оппозиционные адреса. Помощь жене Бабёфа, арестованной по распоряжению правительства, была прямым вызовом Директории; ещё большим вызовом стала резолюция Клуба о чтении вслух на своих заседаниях отрывков из «Трибуна народа».

Этот акт открытой солидарности с «преступником», скрывающимся от властей и «издевающимся над законом», не мог остаться незамеченным и безнаказанным.

К концу зимы IV года Республики Директория полностью отказалась от демократического флера, которым некогда пыталась прикрыть свои действия.

Потерпев полную неудачу в попытках стабилизации экономики, оказавшись в условиях финансового краха, усугублявшего экономический кризис, правительство сделало резкий крен вправо: теперь подъём революционного движения беспокоил власти в гораздо большей мере, чем роялистская угроза.

Если на первых порах высшая администрация, рассчитывавшая использовать возрождавшиеся народные общества в своих интересах, относилась к Клубу Пантеона довольно благожелательно, то постепенно, видя, что планы её далеки от осуществления, она радикально меняла своё отношение. В ответ на последние действия пантеонцев Директория решила уничтожить непокорных.

8 вантоза (27 февраля) вышел приказ о закрытии Клуба.

На следующий день командующий внутренней армией генерал Бонапарт выполнил приказ и запер на замок двери Клуба.

Однако конец Пантеона, как и распад «комитета Амара», не вызвал тревоги в сердцах Равных.

Основа была заложена.

В № 42 «Трибуна народа», увидевшем свет 24 жерминаля (14 апреля), Бабёф, обращаясь к своим подписчикам, доверительно сообщал: «Друзья! Я совсем не должен был говорить с вами сегодня. Я прерываю другую работу, требующую большого времени и сил, ради того, чтобы поспешно сказать вам несколько слов…»

«Работа, требующая большого времени и сил» заставила журналиста вскоре и вовсе бросить газету: следующий, 43-й номер стал последним.

Теперь трибуну Гракху было не до бесед с читателями.

От слов он готовился перейти к действиям.

Как трудно уловить момент любого качественного сдвига!

Да и есть ли он, этот момент?

Не началось ли то, что существует сегодня, ещё вчера, ещё неделю, ещё месяц назад?

И существует ли оно сегодня в полной мере, или это лишь эмбрион того, что случится завтра, послезавтра, через месяц, через год?…

Конечно, уже Великий план Бабёфа предопределил действия; они содержались в самом плане как органичная его часть, без которой он превратился бы в иллюзию, в красивую мечту, одну из тех, что в разные времена создавались многочисленными авторами социальных утопий.