Живой Журнал. Публикации 2014, июль-декабрь - Владимир Сергеевич Березин

примус. Грамотно так поставил, с подветренной стороны. Его и не видно вовсе.

Я подошел и к нам зову. Это секретарши меня попросили, они им очень заинтересовались. «Русское гостеприимство, — говорю. — Добро пожаловать к нашему шалашу». А он улыбается и отвечает, что нет, девки у вас пригожие, я оценил, но не в этот раз.

И понятно мне стало, что он сам по себе, без баб этих глупых идет, и без дурацких этих мантр в голове. И без пенсионных восторгов, как разные европейские старушки.

Вот думаю, молодец какой.

За нами джипы приехали — на ночлег везти, а он покрутил головой, на звезды глянул, вижу — определился. Кинул рюкзак за спину да и ушел.

И потом я его в отеле видел.

Ему говорят: «А вы на дискотеку сходите, у нас хорошая дискотека». А он все улыбается: «Я, — говорит, — танцую со звездами. Что мне ваши дела».

Говорят, американцы — дрянь. Но мне-то достался этот.

Вот те, что к нам в банк приезжают, действительно неважные. Вроде бы все как у нас, разрез глаз, рот, нос — а видно, дрянь. Но я никому, конечно, не говорю, зачем?

А вот тот был — настоящий.

С таким и воевать бы было — одно удовольствие.

Он говорит при этом:

…Рано начал за границу ездить. Ну, ты помнишь, первый раз в школе, когда нас всех в ГДР повезли. Ты не ездил? А я поехал, конечно. Там смешно было. Немцы все сексом были озабочены. И еще таблички на туалете поменяли — мужской с женским.

Да не в этом дело — когда ездить можно стало, я всей семьей катался. А я на машине люблю: самолеты — это не для меня.

Да только тогда можно было копейки какие-то поменять. На гамбургеры — и то не хватит.

Но у меня был однокурсник-узбек, а сеструха его в Париже жила.

Вот мы и договорились — я ему рублей на пять тонн грина, а сеструха его в Париже мне местными отдаст. Или — зеленью, неважно.

Вот и поехали — правда, деньги у меня, что я с собой взял, еще в Германии кончились. Но до Парижа я дотянул, на остаточном бензине. Я уже с некоторой тревогой, у меня ведь жена, двое детей на заднем сиденье, а эту сеструху я в глаза не видел.

Ну, покружил по Парижу, нашел улицу — не в самом центре.

Притормозил.

Стал на звоночек жать.

Долго мне не открывали. Вдруг дверь заскрипела и выходят: мужик довольно пожилой и с ним девка. Ну, действительно узбечка, я в этом понимаю. Ах, говорит, жаль, что вы не позвонили, мы сейчас уходим, у нас тут прием, но вы проходите в дом, располагайтесь, потом поговорим.

Мы и прошли. Оказалось, что это огромный трехэтажный дом — нашли там на втором этаже комнаты, в одну мы с женой заселились, в другую дети.

Выспались, да как-то жрать охота, а в доме никого, да и денег не прибавилось.

Нашел я кухню, там пустовато, но я обнаружил макароны, так вареными макаронами с солью и закусили. Детей наново уложили спать, да я смотрю — не спят, о чем-то спорят. Пошел я к ним, а они в окно пальцем тычут. Глянул я в это окно, а там лес, да не простой. На прогалине стоят трансвеститы в ряд, а дети мои спорят, кого из них первого выберут. Ну и выигравший проигравшему щелбаны лупит.

Прекратил я это дело, задернул шторы и пошел спать.

Хозяева в ту ночь вовсе не появились.

Мы проснулись — и ну снова в кухню, провиант искать. Нашли что-то, грызем. Но вдруг стенка в кухне раздвигается в самом неожиданном месте, и входят парень с девушкой.

Салют, салют, — говорят. Ну, мы им тем же отвечаем.

Эти двое в комнаты куда-то ушли, а вышли с огромными сумками. А парень еще какое-то блюдо со стены снял да в сумку до кучи сунул. Мы сидим на ровной попе, что это такое — не понимаем. Чувствуем, что на нас еще не только это блюдо навесят, но еще и все остальное.

Стал я тогда своему узбеку звонить в Москву.

Дозвонился.

— А, — говорит, — не парься, братан. Все тебе будет. Ничего не бойся, у этого француза, — говорит, — просто весь дом описан за долги перед бывшей женой. А парень этот — его сын от другого, первого брака. Он блюдо не спер, а по договоренности с отцом, наверное, вынес.

Продолжаем ждать. Погуляли вокруг дома с детьми, да так, чтобы особенно к трансвеститам на рабочую площадку не заглядывать. Но делать нечего. Снова спать легли.

Слышу, посреди ночи дверь хлопнула, шаги какие-то, а потом из дальних комнат крики раздаются — и не поймешь, режут хозяева друг друга или все же любятся. Вышел я в коридор и гадаю — любятся или режут. Непонятно.

Но от усталости и отупения махнул рукой и решил не вмешиваться.

А проснулся — опять никого нет.

Принялся я тогда снова в Москву звонить.

— А, — говорит узбек, — не парься, они поругались просто. Сестра в Бельгию уехала.

— Ну, твою ж мать, а где деньги-то мои?

— А, — спокойно он мне говорит, — не парься. Я позвонил его пацану, он тебе все отдаст. Записывай адрес.

Записал я адрес, взял дочку с сыном, потому что они уже начали чужой дом разносить, и пошел за деньгами.

Дошел до этой улицы, спрашиваю у полицейской женщины, правильно ли я иду. А полицейская, такая здоровая негритянка, смотрит на меня с некоторым осуждением и говорит — правильно, дескать. А сама — то на меня посмотрит, то на детей, и все именно с некоторым осуждением.

Пошли мы по улице, и тут я понял, отчего так на меня местные правоохранительные органы топорщились. Все оттого, что в каждом доме, как в витрине, пожилые некрасивые бабы стоят, а мои отпрыски в них пальцами тычут и подмигивают. Но как-то тем не менее добрался я до нужного дома — смотрю, а там на первом этаже будто магазин готового платья. Да только платье какое-то странное, висит на длиннющих палках от стены до стены, и снять его, главное, оттуда никак нельзя. Ясно, что эти брюки с куртками там только для отвода глаз. Я только попытался подняться на второй этаж, но из воздуха сгустился какой-то амбал и говорит: «Вам туда не нужно, месье. Просто скажите, кто вы и к кому».

Я имя назвал, амбал