Александр Ушаков - Сталин. По ту сторону добра и зла

Он был сварлив, нетерпим, раздражителен. Он преследовал цель революции с оптимистической настойчивостью охотника. Он считал насилие законным, даже предпочтительным методом и защищал этот метод хладнокровно и открыто. Цель оправдывала все средства. Деньги и другие виды помощи «не пахли» — цель очищала все. Лично нечестолюбивый, сдержанный вплоть до аскетического самоотречения (он бросил играть в шахматы, потому что они поглощали слишком много времени), он жил не ради себя и не ради жены или друзей, а ради идеи.

Он был монахом-марксистом. Но идея его не имела ничего общего с религиозным идеалом или видением. Картины розового рая на земле не трогали его — он не испытывал ничего, кроме презрения к утопистам, мечтавшим об утопии без изъянов. Он был военным политиком. Как хороший главнокомандующий, он планировал полный разгром неприятельской армии, а не только захват ее укреплений.

Надо было вступить в бой, поразить врага и захватить власть — а там видно будет. Человек властный, Ленин хотел свергнуть властвующих и сам стать властью, а все остальное его мало волновало. И кто знает, может быть, так было и надо: ввязаться в драку, особенно если не было другого выхода...

Поздним вечером 3 апреля 1917 года Ленин прибыл в Белоостров, где вождя встретил Шляпников с несколькими членами Русского бюро. Едва пожав руку бывшему партийному лидеру Петрограда, Ленин стал его расспрашивать «о положении дел в партии, о причинах переворота «Правды» к оборончеству и о позиции отдельных товарищей». Затем недовольно взглянул на Каменева.

— Что у вас пишется в «Правде»? — спросил он. — Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали!

Со свойственным ему мягким отношением к своему любимцу, вождь слегка пожурил Льва Борисовича, а о Сталине даже не вспомнил. В 23 часа 10 минут поезд прибыл в столицу. Ганецкий постарался на славу, и Ильича встретила огромная толпа из рабочих, солдат, членов Центрального и Петербургского комитетов.

В своем приветственном слове Чхеидзе выразил надежду на «сплочение всей демократии» в защиту «нашей революции». Ленин весьма прохладно выслушал Чхеидзе, затем вышел на площадь и со своего знаменитого броневика обратился к встречавшим его солдатам, матросам и рабочим. Поздравив «товарищей» с «победившей русской революцией», он заявил, что «грабительская империалистическая война» является началом гражданской войны во всей Европе.

— Не нынче-завтра, каждый день, — вещал он, — может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!

Многим тогда это заявление показалось чересчур самонадеянным, и тем не менее именно в ту минуту начался новый период в большевистской политике, с его курсом на вооруженное восстание и захват власти.

Как это ни удивительно, Сталина на вокзале не было. Что и на самом деле выглядело весьма странным. Верный ленинец не приехал встречать своего вождя! И, конечно же, возникает закономерный вопрос: чем таким важным был занят 3 апреля Сталин? Боялся критики, как утверждает его биограф Э. Смит? Вряд ли. Особой смелостью Сталин не отличался, но и провинившимся школяром не был. Да и Ленин был не из тех, кто забывал подобные промахи и мог напомнить о них Сталину в любой момент. Троцкий объяснял отсутствие Сталина на вокзале в свойственной ему манере. «Этот маленький факт, — писал он, — лучше всего другого показывает, что между ним и Лениным не было ничего, похожего на личную близость».

И опять же не то. Дело не в какой-то там «личной близости» и даже не в чинопочитании, а в самой элементарной вежливости. Ну а раз так, то можно предположить, что в день приезда Ленина у Сталина были дела поважнее встречи вождя. И, как считают многие биографы Сталина, 3 апреля он принял самое деятельное участие в работе подготовительного совещания, на котором занимался вопросом объединения большевиков с левым крылом меньшевистской партии.

Что бы там ни говорили, а решение о таком объединении приняло партийное совещание, и бросить камень в Сталина было в любом случае сложно. Ко всему прочему, рядом с ним возвышался такой громоотвод, как Каменев, который играл в партии куда более видную роль и должен был принять первый ленинский удар на себя. И он действительно принял его, выслушав недовольные речи Ильича по поводу того, что происходит у него в «Правде».

Хотя все это в любом случае выглядит странно. Да и как можно поверить в то, что в тот самый момент, когда весь цвет социал-демократии встречал Ленина, член большевистского ЦК Сталин вел какие-то переговоры. Да еще на ночь глядя. На этот вопрос не ответит уже никто. Что же касается самого Сталина, то только потом, когда он начнет претендовать на первые роли в революции, до него наконец-то дойдет, какой непростительный промах он совершил в апреле 1917-го. И поспешит его исправить. Тогда же и появится легенда о встрече двух вождей революции.

«3 апреля, — поведает всему миру до неприличия гибкий Ярославский, — Сталин отправился в Белоостров на встречу с Лениным. С огромной радостью встретились два вождя революции, два вождя большевизма после длительной разлуки. Оба были готовы бороться за диктатуру пролетариата, возглавлявшего борьбу революционного народа России. По дороге в Петроград

Сталин рассказывал Ленину о положении дел в партии и о ходе развития революционных событий». Появится и картина, на которой Сталин будет пожимать руку выходящему из вагона Ленину. Ну а поскольку никаких фотографий о приезде Ленина не останется, то она, конечно же, сыграет свою роль.

Не было Сталина и в особняке Кшесинской, где тем же вечером Ленин впервые представил на суд товарищей по партии свои знаменитые «Апрельские тезисы». Чем и вызвал их несказанное удивление. «Ждали, что приедет Владимир Ильич, — вспоминал один из очевидцев тех событий, — и призовет к порядку Русское бюро ЦК, а особенно тов. Молотова, занимавшего непримиримую позицию по отношению к Временному правительству. Оказалось, однако, что именно Молотов-то и был ближе всех к Ильичу...»

На следующий день Ленин выступил со своими тезисами в Таврическом дворце на собрании большевиков, меньшевиков и независимых. Тезисы произвели эффект разорвавшейся бомбы, и не веривший своим ушам Богданов не выдержал и в сердцах воскликнул: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего!»

Бывший большевик Гольденберг не скрывал по этому поводу сарказма: «Ленин ныне выставил свою кандидатуру на один трон в Европе, пустующий вот уже 30 лет. Это трон Бакунина!» «Ленин, — вторил ему редактор «Известий» Стеклов, — откажется от всей этой чепухи как только ознакомится с положением дел в России!»

Ничего удивительного в такой реакции не было. Апостол отказывался от своего Учителя! И выглядело это так, как если бы сам папа вдруг заявил бы о том, что Нагорная проповедь Христа есть не что иное, как нагромождение ошибок.

Был озадачен всем услышанным и Сталин: самый правоверный из всех верующих порвал с традиционным учением своих марксистских богов и призывал к... немедленному переходу к социалистической революции, говорил... о республике Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей России... устранении полиции, армии, чиновничества... конфискации всех помещичьих земель... перемене программы партии и ее названия и обновлении Интернационала.

До него, как, впрочем, и до всех других, так и не дошло, что Ленин говорил о будущей государственности России. Ведь именно тогда в стране сложилась уникальная историческая ситуация, когда в ней одновременно существовало два правительства. Но если Временное правительство было создано «сверху», то образованные «снизу» Советы представляли собой самое что ни на есть социалистическое правительство, избранное и поддерживаемое народом.

Вряд ли известный художник А. Бенуа хорошо разбирался в политике, но именно он заметил: «У нас образовалось само собой, в один день, без всяких предварительных комиссий и заседаний нечто, весьма близкое к народному парламенту в образе Совета рабочих и солдатских депутатов». Справедливос ти ради, надо все же заметить, что образовался этот самый «близкий к народному парламенту образ» отнюдь не сам собой. По той простой причине, что не видел «революционный народ» и восставшие солдаты в нем никакой власти. Потому и шли на поклон к революционной, как они считали, Думе, а не к какому-то там Совету.

«И ужас был в том, — писал в своих знаменитых «Днях» Шульгин, — что этот ток симпатий к Государственной думе... нельзя было использовать, нельзя было на него опереться... потому, что мы не умели этого сделать...» Вот, по сути дела, и вся причина возвышения Петросовета. Не умели сделать... А потом... было поздно. В Таврическом появился Исполком Совдепа, в казармах и на заводах полным ходом проводились «летучие» выборы, и рабочих, и солдатских депутатов выбирали от каждой тысячи по одному.