Живой Журнал. Публикации 2014, июль-декабрь - Владимир Сергеевич Березин

я докторам не верю. У меня при этом даже было несколько психоаналитиков в друзьях, и как закон, как аксиому вывел я такое правило — ни копейки! Ни копейки этим жуликам!

А то вот приходит он ко мне и говорит: такой, говорит, сеанс был тяжелый, прям с ума схожу! Дай водки!

Хлобыстнет сто пятьдесят грамм, и видно, как ему полегчало. Ну, думаю, вот жук — для того, чтоб пациентам полегчало, он с них несметные тыщи дерет, а верное лекарство, значит, для себя припас. Меньше пятидесяти рублев, да и те — мои.

Ни копейки, говорю!

Или вот прислали к нам в городок инженера для насосной станции. Хороший инженер, грамотный. За границей побывал, в Париже жил. А так вижу: тоже малахольный. У него тоже панические атаки были, так он своим умом пришел к тому, что это физическими упражнениями надо лечить. У него кеды наготове стояли, чуть что — он выпрыгивает из дома, как физкультурник, и ну вокруг своей котельной круги нарезать. Так у нас собаки повадились за ним бегать — бежит он спереди, за ним целая свора, шум, лай. А как нагонять начинают, так он штакетину из забора выламывает и ну от них отмахиваться.

От такого лечения его панические атаки враз проходили.

Ну, а я так скромно лечился.

Меня настоящие врачи хвалили. Настоящие врачи — это, значит, психиатры. Вот их — уважаю. Они действительно лечат.

Мне и жена-покойница перестала являться.

Простила, значит.

В общем, как мне на суде сказали, так и вышло.

Потом он говорит сурово:

…А ты, парень, евреев держись. С евреями не пропадешь. Кто за нас заступится, когда прижмут, когда обвинят в том, что мы все войны развязали из народной любви к душегубству.

И вот тогда евреи выйдут, старые такие, со своими медалями и орденскими планками, и нас защитят.

Потому что у евреев нынче сила.

Они повсюду. Тут с кем коньяку выпьешь, а после коньяка-то и не такое полезет.

Так-то беседуешь с кем в поезде — чистый татарин. И за Казань-то ему обидно, и чувствуешь, как в нем кровь татарская играет, рука к кривой сабле привычна.

А хватишь по двести из железнодорожных стаканов — глядь: он по-прежнему сидит напротив тебя, а уж чистый хасид, и шляпа на нем откуда-то взялась черная, и борода в крошках.

И сам не разливает, а тебя просит, потому что вечер пятницы настал.

У них-то все по-быстрому — у тебя еще пятница, а у них уже суббота, и коньяк быстрее кончается.

Я евреев знаю, у меня синагога в соседнем доме.

Вот у меня рядом с домом магазинчик, знакомая продавщица — я у нее всякую мелочевку покупаю.

Лампочки, веревочку; клей, который все клеит — пальцы сожмешь с этим клеем — до смерти со щепотью, как Иуда, ходить будешь. Не разожмешь.

Эта продавщица рассказывает, что пришел к ней хасид, хотел купить скотч.

— Нет, — говорит, — у нас сейчас скотча. Не подвезли. Но я вам могу дать свой, только принесите обратно.

Принес через десять минут. И — в подарок две пачки мацы.

— На сколько просрочена? — спрашиваю я свою продавщицу. Спрашиваю с пониманием, деловито.

— На три года, — мгновенно отвечает она.

Вот я тебе и говорю — с ними всегда договориться можно.

Или иначе он рассказывает:

…А вот бабка у меня была баечница. Анекдоты, значит, рассказывала, да не просто так, а будто пела. Что там твой Райкин. Помню я, как она начала историю про двух друзей, что с войны пришли. Один, значит, из города был, а другой из деревни. Городскому голодно, деваться некуда, а деревенский сразу кур завел, начал обживаться — откормился, одним словом. Ну а городской понял, что дело труба, да вспомнил, что у него гармонь от отца осталась. Надел медали, черные очки и сел с гармонью на рынке. Так лето и перебился. А как пришла осень — смотрит, его приятель с яйцами на рынок приехал.

Деревенский к нему подбегает, все никак понять не может: как, говорит, мы ж с тобой вместе с фронта ехали, и у тебя с глазами все в порядке было! Тому деваться некуда, и он начинает врать, что, дескать, в последнем бою его чуть контузило, а потом и постепенно слепота пришла. А пришла слепота, отворяй ворота, карманы на распашку, жизнь — промокашка. Деревенский дал другу яичко да попросил, чтобы потом он спел что-нибудь для него лично. Сидят они рядом у входа на рынок, а слепец поет жалобные песни. Но тут присмотрелся деревенский к шапке — и видит, что туда не только медь сыпят, а некоторые бабы и бумажки кидают. Да он со своими курами за неделю такого не заработает! И цап четвертную из шапки! А городской видит это, да что же тут поделать? Но все же не сдержался — стал на гармони наяривать и петь: «А я все вижу, вижу, Микола, сраное твое дело, товарищ мой боевой!»…

А потом он говорит:

…Мужчины как-то не очень стесняются. Женщины вроде стесняются больше. Это вовсе неправильно — перед болезнью все равны.

Я вот когда первый раз в больнице лежал — был здоровый такой.

И хер у меня был здоровый.

А тогда врачи не понимали, что со мной, стали путаться в показаниях, рассматривая мои анализы, тем более что вышедшая из отпуска заведующая раздала всем люлей, так что все доктора средних лет стали бегать в два раза быстрее и с выпученными, как у вареных раков, глазами.

Заведующей я заранее боялся.

И вот она пришла в палату и принялась меня осматривать.

Первым делом она обнаружила, что на мне нет трусов.

— О! — сказала она, несколько зардевшись. — Немного нескромно.

И представляешь, как я загордился.

Сразу настроение поднялось, и самочувствие улучшилось, и лечение как-то быстрее прошло.

Или вот еще он говорил:

…А вот знал я одного дедка на Колыме, что чеченцев это… эвакуировал. Он так рассказывал, что это было очень ловко организовано, ему, сержанту, выдали бумагу на две семьи и говорят, твое дело только эти, пусть другие хоть с пулеметом по улице бегут, не твое это дело. И действительно, человек тридцать убежало — от тех, кто отвлекался. Их потом месяца два ловили, но уже иными методами. А в бумаге все члены семьи перечислены, да еще пометки, где оружие лежит, стукачей-то там тоже хватало. Ну, в два часа и управились, сдали на станции под