Максим Кустов - Третий рейх во взятках. Воровство и бардак немцев

Вой сирены — явление обычное, было бы удивительно, если бы хоть один день прошел без него. Нас погнали к воротам, через них совершенно спокойно выходил, колонна за колонной, весь лагерь. Зрелище мы представляли, вероятно, комичное — ремней получить не успели, и встретили нас взрывом безудержного смеха. Дальше нас погнали в поле, причем неизвестно зачем то и дело заставляли ложиться где попало, вскакивать, бежать и снова ложиться. И так без конца. Самолеты гудели в невидимой высоте, и до нас им не было никакого дела. А нас все гоняли и гоняли… Очевидно, это делалось для того, чтобы запачкать наши новенькие мундиры. Не понимая команды на немецком языке, я вел себя настоящим ослом: когда приказывали ложиться — бежал, и, наоборот, когда нужно было бежать — падал. За это на мою голову посыпались проклятия, но я их, к счастью, не понимал тоже. И еще пинки в казенную часть, которые я, к сожалению, ощущал. Но еще большие мучения ждали нас в лагере, когда после тревоги и чистки мундиров мы построились на проверку. Мы очень спешили и, конечно, плохо почистили мундиры. И снова нас гоняли, теперь вокруг блоков, заставляя бегать и падать. А потом опять чистили мундиры, а потом опять бегали и падали, и так бесконечно. Когда наконец вечером я добрался до постели, моей последней мыслью было: чертовски нелегко быть военным.

Тяжелая служба. Ну а как же иначе! Разве может солдатская служба быть легкой? С этим надо мириться. Только вот с харчами плоховато, и мы крадем потихоньку, где что можем. Занятия пока несложные: маршируем, бегаем, падаем. С Велло меня разлучили. Его, как старшего, определили в другую группу, а я попал к маленьким. Тоже мне определили… В моей группе сорок человек — все эстонцы»[136].

«Дружба народов» в этом войске была потрясающая: «Все мы живем недружной семьей: деремся. Драки знатные! Когда дерутся латыши с литовцами или там кто еще, эстонцы не вмешиваются. Но если кто дерется с финнами — эстонцы идут на помощь финнам. И наоборот. Там примажутся другие национальности, и драка превращается в кровавую бойню. Начальство в эти драки вмешивается лишь потом, наказывая наиболее пострадавших. Рождаются драки обычно в кантине (пивной) и кончаются в ревире (больнице), но бывает, что и в морге»[137].

В таком сборище действительно «чертовски нелегко быть военным». При прочтении воспоминаний будущего советского уголовника в описываемый период доблестного воина люфтваффе не покидает мысль: неужели у немцев мог быть такой фантастический бардак? В немецкой воинской части, хотя бы и с разноплеменным личным составом?

Помимо возможности оказаться в морге после дружеского общения с соратниками по строительству новой Европы воины могли просто умереть от поноса.

Не надо было никакого Сталинградского «котла», чтобы обрести этакую неромантическую смерть: «Кормят нас лучше, но я этого почти не замечаю. Как-то, когда я обедал в столовой, ко мне подошел пожилой офицер и спросил, сколько мне лет. Он показался мне добрым, и я сказал правду. И угадал. Он покачал головой, вынул из кармана офицерские талоны на питание, протянул мне и, не оглянувшись, ушел.

Дней десять работали на развалинах, извлекая полусгнившие трупы и всякую всячину. Мне кажется, что я насквозь провонял мертвечиной.

Около полуразвалившегося блока, где хранят солому для матрацев, толпа.

Подхожу ближе, слышу смех. Оказывается, какой-то новичок залез в этот блок и спрятался в солому. Три дня пролежал там без еды и воды. Непонятно, зачем?

Вот его вытащили — смешной, напуганный, таращит глаза, грязный, на одежде солома. Все смеются. Говорят, он спрятался потому, что над ним в блоке издевались из-за того, что он каждую ночь мочился в постель. Сколько бы он там прятался, если бы не нашли? Умер бы с голоду… А он плачет, говорит, что болен. Жалко что-то его, но нельзя быть таким плаксой, если ты солдат.

Лагерь в Эгере растащили по всем частям света. Уехал куда-то Велло.

Санитарная группа вместе с другими частями авиации прибыла в порт, носивший в честь маршала Роммеля его имя. Поездка сюда, в телячьих вагонах, была нудной и голодной. Воровали, что могли. Я подружился с бельгийцем, с которым в Эгере таскал умирающих и мертвых. Он там, оказывается, не дремал и успешно снимал часы и кольца с мертвых, а теперь все это обменивал на съедобное.

Конечно, брать у мертвых не совсем хорошо, но если разобраться — мертвому часы ни к чему, а живому есть надо. Его зовут Ральф, ему пятнадцать лет. В люфтваффе он вступил тоже добровольно: искал приключений.

Опять живем в лагере, окруженном колючей проволокой, только не в блоках, а в палатках. Вокруг песок и песок, жаркий ветер днем и холода ночью, а еще голод и жажда. Воду для мытья привозят с моря, пресную дают по норме, она здесь очень дорогая. На обед дают две картофелины, суп из ботвы и воды, хлеба — четыреста граммов на день. Как и в Эгере, роем окопы. Только теперь противник наш не глина, а камень или твердая как камень земля.

Санитарная группа тоже роет — будь она проклята! Были отсюда побеги, но беглецов привели обратно, избили и загнали в штрафную группу.

Жить становится все труднее, просто невозможно терпеть. Неизвестно откуда нагрянула на нас какая-то эпидемия. Сначала по одному — по двое заболели ребята, а теперь умирают, как мухи зимой. Как уберечься, никто не знает. Что можно есть, чего нельзя — тоже не знаем. Понос. Люди чернеют, потом лежат, лежат и умирают. Несмотря на заразу, всех, кто стоит на ногах, выгоняют рыть окопы. Санитарная группа теперь роет могилы. Недавно я закопал своего партнера, Ральфа. С каждым днем работы для нас становится все больше, а нас — все меньше. Может, скоро и меня зароют. Живем, будто на чужой планете. Писем никто не получает, книг никаких нет, и читать их, собственно, некогда. Над нами опять летают самолеты, бомбят порт, рейд и укрепления, которые мы строим. Мне очень хочется бежать, но я понимаю безнадежность этой затеи.

Когда ходим рыть ямы, берем с собой котелки и кипятим в них морскую воду, кладем в нее неизвестную мне, очень душистую траву. Получается солоновато-кислая жидкость.

Из начальства в лагерь заходят лишь унтеры, выгонять нас на работу. Но скоро им некого будет выгонять: больше половины или умерли, или умирают, да и симулянтов наберется немало. В палатках грязь, вши, вонь, многие больные делают под себя. За ними ухаживаем мы. Изредка бывают фельдшера, дают бесполезную микстуру, сыплют хлорку в отхожие места. Питание стало лучше: консервы, сыр, даже молоко консервированное. Не помогает. Наверное, Бог нас за грехи карает… Вот Ральф обкрадывал мертвых — и я его зарыл.

Ну это, конечно, несерьезно. Тогда и меня настигла бы кара: еще в Куресааре в церкви я сбросил с хоров бутерброд на лысину попу, а он как-никак первый чиновник Бога.

Ем я теперь досыта, потому что помогаю больным умереть: пеленаю их, пою водой, отгоняю мух, и мне достаются их порции.

Вот и все приключения пока что»…[138]

Это не концентрационный лагерь, а воинская часть люфтваффе — военно-воздушных сил Германии. Вспомогательная, правда, но все же часть.

Может быть, Ахто Леви несколько преувеличил свои страдания на германской службе? Или писал чистую правду — просто ему не повезло и он попал в какую-то уникально безалаберную часть?

Глава 13

Обмороженные финские солдаты

А существовала ли вообще на свете, где-нибудь и когда-нибудь, идеальная армия без недостатков? Без глупейших просчетов в организации, в снабжении, без воровства?

Где бы такую найти в истории Второй мировой? Красная Армия и армии западных союзников не могли этим похвастаться. Армии союзников Германии — Румынии, Италии. Венгрии — тем более.

Может быть — финская армия, оказавшая яростное и весьма эффективное сопротивление наступающей Красной Армии в 1939–1940 годах при крайне скудных материальных и людских ресурсах страны? Ведь замечательно финны сражались, стойко и профессионально, чего уж там…

Докладная записка от 28 декабря 1939 года:

«…Хотел бы перечислить причины провала наступления в порядке убывания значимости:

1. Противник оказался гораздо сильнее, в особенности в районе Тюопполан-йоки — Сумма-йоки, в решающем для наступления месте.

2. Связь с артиллерией отсутствовала напрочь, а это значит, что даже самые важные цели не были уничтожены, а наша пехота не получила от артиллерии никакой поддержки при наступлении. Также здесь необходимо упомянуть, что часть мин для минометов была снабжена бракованными капсюлями (в 1-й дивизии), а часть мин была не того калибра.

В особенности это проявилось в 6-й дивизии, так как в дивизиях 2-го армейского корпуса мы уже успели заметить и исправить эту ошибку. 6-я дивизия была столь поздно подчинена нам, что штаб корпуса не успел проконтролировать этот вопрос. Два этих пункта я считаю самыми главными причинами провала. Очевидно, что если наша артиллерия, да и пехота не будет оснащена приличными радиостанциями, то и в будущем в наступлении мы будем испытывать очень большие трудности. В дополнение к этому в какой-то степени, но не в решающей, на провал наступления повлияли следующие факторы: