Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

в Эстонии, под Тарту, куда родители ездили отдыхать — с моих десяти до шестнадцати лет. И я тоже туда не могу вернуться, хотя у меня там куча друзей и всё, что я в жизни ценил — друзья, даже футбольный чемпионат, когда местная команда победила сборную Эстонии, — всё это было там. А в стихах, своих стихах, я обнаружил одну странную вещь. Писал я короткие стихи — строк восемь-двенадцать. Написав, я читал их вслух и время от времени сбивался. Но в раз двадцатый (или в сотый) переставал сбиваться. И после этого не сбивался никто, ничего не менялось, но они начинали звучать.

Я бы очень мечтал о том, чтобы это вернулось.

С моими стихами несколько носились. Были даже очень странные предложения — кому-то однажды показалось, что я очень хорошо могу переводить философскую лирику.

Один очень добрый и хороший человек — Камил Икрамов — объяснил главному санитарному врачу Чечено-Ингушетии, писавшему стихи, что если я его переведу, то он войдет в историю мировой литературы, а если нет, то не войдет.

Мы встретились с этим человеком, он звал в горы жить и охотиться, передал мне рукописи, гарантировал издание здесь и там, звал на охоту, и вот вечером я начал читать. Там было разное — о войне, героическом труде… Но один подстрочник я запомнил сразу, хотя сразу почти ничего не запоминаю:

В наших горах много овец и поэтов.

Овцы наелись и ушли себе дальше.

А поэты вот — всё пасутся.

Это было написано умно и прекрасно, и я понял, что переводчику здесь делать нечего. Я вернул рукопись с кучей комплиментов, и на этом моя переводческая карьера кончилась.

А когда-то я писал хорошие сказки. Лет в девятнадцать я написал цикл сказок, и их тут же напечатали в таком сборнике "Сказки без подсказки". Мне заплатили сумму, которую я до сих пор помню — 550 рублей. Я до сих пор получаю за них какие-то переводы.

Потом их напечатали в чешском сборнике "Лучшие сказки мира" и я получил 250 чеков. Потом ими заинтересовалось такое издательство "Галлимар", вернее его детский филиал.

Но сказки отсеклись, у меня был тогда довольно тяжёлый период, который моя жена до сих пор вспоминает с содроганием…

— А почему, кстати, тогда для публикации была выбрана "Нева"?

— Я расскажу почему "Нева". Всё начинается с провинции. У меня был знакомый-ленинградец, который сказал, что обойдется без почты, и передаст рукопись прямо в журнал.

Так я подружился с ними. Это был собственно не роман, а набор из пятнадцати сюжетов. Пятнадцати сюжетов для пятнадцати романов. Вообще, я пишу всегда о том, чего я не знаю. Я очень плохо знаю музыку, но когда я слушал хор, я был поражён. Мне представилось, что храм вырастает из голосов. Так что в этом романе главное — хор. Страна как хор. Многие вещи, которые нравятся тем, кто читает, нашему другу Шишкину например, я имею в виду сюжетные особенности — просто сведение концов с концами. Просто я как видел, так и писал. Я непрофессиональный писатель вообще, я не могу ничего написать по заказу.

С прозой, наверное, тоже самое, что и со стихами. Переписываешь несколько раз, и текст начинает звучать. Добиваешься, что тебе уже ничего не мешает. Проза для меня началась с того, что я записывал то, что думаю, и это всегда было гораздо хуже того, что я думал. А на некотором этапе я стал думать уже ручкой.

— Тут над унитазом висит клавиатура, видно, что от персонального компьютера. Так вот, вопрос: получается писать, используя компьютер?

— Когда я получил в 1991 году деньги за роман в "Неве" — а я не привык зарабатывать деньги иначе как репетиторством — стал думать, как их потратить. И купил наследнику компьютер за 600 рублей. Но он не пригодился никому, и я испытываю суеверный ужас от этой техники. А вот на пишущую машинку я перешел довольно давно. Печатаю сравнительно быстро, хотя и безграмотно и двумя пальцами. Наоборот, мне кажется, что от руки писать гораздо быстрее — пока там что-то нажмёшь…

Так что это — только над унитазом.

— Для меня достоинство компьютера в том, что текст может быть сохранён, сбережён… Я тогда писал заграницу и письма часто пропадали. Размноженные, они напоминали записки в бутылках — какая-нибудь и достигнет цели. И ещё, пожалуй, дело в том, что его можно редактировать сто раз.

— Ну, мы братья по оружию. Я где-то прочитал про американского писателя, который вот такой непревзойденный стилист, что переписывает свои произведения по пять раз, и это преподносилось как мировой рекорд. Я редактирую текст по тридцать раз, и мне кажется, что это скорее норма…

— Массовая культура сейчас совсем иная, нежели лет десять назад. Мы постепенно принимаем иную шкалу ценность ей, даже не европейскую, а американскую. Приходит женский роман сусального типа, приходят до того совершенно незнакомый вещи. Интерес возбуждает не столько литература, сколько журналистика.

— Возможно. Я, к сожалению, знаю западную культуру и массовую культуру очень плохо, у нас интерес к литературе безусловно перестал быть массовым, но и элитарной она, по-моему, не стала. Впрочем, я уже говорил — массы не моя епархия.

Лично для меня этой проблемы не существует. Мы — первое литературное поколение, которое живёт без читателей. Было цветение перед смертью — сброс тиражей.

Но для меня очень многие вещи, которые в силу особенностей биографии должны были стать катастрофой, ею не стали. Если бы я впервые напечатался в другое время, наверное, я сейчас говорил бы по-другому, но мне кажется, что можно согласиться с теми людьми, которые считают, что западная цивилизация сейчас претерпевает серьезный кризис — оказалось, что невозможно создать общество, в котором всем было бы хорошо. А чем в большем кризисе находится общество, тем больше оно стремится к каким-то простым вещам, рождает такое "искусство средней элитарности". Вот как недавно читали журналы? В каждом вагоне метро — и это явление одного порядка.

Я лично — не проповедник. Никуда никого не готов звать — с полной ответственностью это заявляю. Я в большом в ужасе от многих деяний, которые творятся и творились. И всё-таки вся русская история представляется наполненной глубоким смыслом, и судьбы людей для меня наполнены таким же смыслом. Сохранить эти судьбы — вот моя главная задача.

Вот в 1917 году люди решили построить всемирное счастье. Кто-то этим воспользовался, натворил всяких чудовищных вещей, но множество людей по-настоящему верили в это всемирное