Максим Кустов - Третий рейх во взятках. Воровство и бардак немцев

— Разрешите обратить внимание господина интенданта на то, что названные госпитали имеют собственные портняжные мастерские. Если бы у нас были такие мастерские, мы бы многое чинили сами и тогда почти ничего бы не списывали.

Схватив, как заправский продавец конфекциона, старые негодные брюки, я показал интенданту, что одна штанина отрезана выше колена.

— Вот эти брюки, к примеру, абсолютно негодны. Если их распороть, можно залатать несколько других. Таким образом, негодными оказались бы только одни брюки. А так мы вынуждены списывать все пять. Будь у нас портняжная — другое дело.

— Но у нас нет для этого помещения, — вмешался штабной казначей.

— В том-то и дело.

Началась инвентаризация. Инспектор военного ведомства влез на лестницу, пересчитал вещи, лежавшие под потолком, добрался до нижней полки, продиктовал казначею цифру, переставил лестницу на другую сторону и начал подсчет с другого конца. Когда казначей сличил свой итог с итогом в списках, он весьма резко сказал:

— Рогге, ваш итог никуда не годится. У вас в списках значится вдвое меньше обмундирования, чем на полках.

— Прошу разрешения обратить ваше внимание, господа, на то, что господин инспектор считал одно и то же дважды, с двух сторон каждого отделения.

Пересчитав все заново, казначей заметил:

— Все же одного кителя недостает.

— Так он на мне, господин казначей.

— Как же так? — вмешался инспектор. — Согласно приказу, вам положен только один китель.

— Так точно. Второй висит в моей комнате. Вчера я его запятнал кровью, после чего вымыл, а пока надел этот.

Я попросил Штюкендаля сходить в мою комнату за кителем.

Интендант продолжал допрос:

— Вчера вы были в Лебау, но исчезли оттуда, когда мне надо было с вами переговорить.

— Господин интендант, у меня рана в горле. Она открылась, когда я ехал на грузовике. Я тут же отправился домой, смыл пятна крови с кителя и прилег.

Штюкендаль принес мой китель. Стали считать брюки. Число их сошлось. Количество кашне и свитеров тоже соответствовало списку. Белье и обувь не стали проверять. Интендант спросил меня:

— Вы участник и Первой мировой войны?

— Так точно, господин интендант!

— Кем вы тогда были?

— Наводчиком орудия.

— Ясно. Вы помните знаменитые дыры в обмундировании артиллеристов. Вечно они за что-нибудь цеплялись. А во время переклички фельдфебели разрывали эти дыры вот так, пальцами. И вы так же рвете?

— Нет, господин интендант.

— Вот что, побудьте-ка здесь, а мы с Штюкендалем пройдем в ту комнату.

Позже Штюкендаль рассказал мне об этом допросе. Интендант спросил его:

— Какое у вас ранение, ефрейтор?

— Осколочное, в бедро, господин интендант. Задета кость.

— Надеюсь, вы скоро поправитесь?

— Так точно.

— Признайтесь, Штюкендаль, вы, очевидно, действовали крайне решительно при отборе негодных вещей?

— Так точно, господин интендант. Все сколько-нибудь пригодные вещи мы тут же использовали. Но ведь это же не обмундирование, а тряпье…

— Разве к вам попадает такое уж скверное обмундирование?

— Так точно, господин интендант. Редко попадаются брюки, достающие до щиколоток…

Вот в таком духе шел у них разговор.

Ничего не добившись от Штюкендаля, комиссия вернулась ко мне. Интендант потребовал списки вещей, находящихся на санитарной обработке. Проверив и это, он поставил на ведомость свой контрольный знак, и следственная комиссия удалилась.

Пока все обошлось. Кажется, эти инспектора убедились, что у нас все в порядке. Посмотрим, что будет дальше»[130].

Надо лишь знать, кому заблаговременно вручить перчатки, носки, носовые платки и чешскую военную шинель, башмаки из бельгийских трофеев, пять кило мыла — и никакая ревизия не страшна. Большинство соучастников, прикрывавших вредительскую деятельность, и не подозревали, кого они прикрывают. Были совершенно уверены в том, что Кернер-Шрадер и Штюкендаль — классические «складские крысы», занятые обычными махинациями. А ведь нашлись бдительные люди, обратили внимание, что на брюках и кителях повторяется один и тот же разрыв…

Свобода в обмен на смерть

Самую, пожалуй, необычную сделку за все время войны коммунист Кернер-Шрадер совершил в 1941 году, обменяв справку с печатью на группу советских женщин:

«По раскаленному асфальту гонят колонну женщин — по три в ряду. Молодые и старые, подростки, матери и совсем древние старухи. Большинство из них босиком. Колонну конвоируют потные и ко всему равнодушные солдаты.

Среди женщин паника: послышался скрежет и грохот танков. Женщины уже знают: танки — это смерть. Разворачивая мягкий асфальт, танки мчатся по городской улице, как по полю. Для них не существует ни препятствий, ни пешеходов, разумеется, если речь идет о местных жителях или военнопленных. Путь должен быть свободен, они направляются туда, откуда доносится гул войны.

Колонна женщин шарахнулась в сторону, остановилась. И тут все они, окончательно обессилев, повалились на асфальт, на землю, под молоденькие липы, совсем недавно посаженные вдоль улицы. Конвоиры заорали истошно, стараясь перекричать грохот танков:

— Встать! Стоять!

Штыками они поднимали несчастных женщин одну за другой.

Вокруг пленных женщин моментально столпились местные жители. В руках они держали ведра с водой, кружки, хлеб, огурцы. Охранники всех разогнали и оцепили колонну, словно это были страшные преступницы.

Я вышел из канцелярии и заговорил с одним из охранников:

— Куда предназначен товар?

— В Тирасполь, в лагерь.

— А что они натворили?

— А черт их знает.

— Что же с ними будет?

— Молодых отправят работать. А старухи большей частью сами подохнут. Или же… — Он провел ребром ладони по горлу.

— Почему вы не разрешили им присесть?

— Попробуй разреши. Тогда их больше не поднимешь. Двести километров прошагали. Хлеба нет, воды нет. Падают, как дохлые мухи. Мы и сами-то скоро протянем ноги.

Я медленно пошел вдоль колонны. Нет, мне не привыкнуть к враждебным взглядам людей, которым я хочу добра. Но еще страшнее глаза этих измученных женщин, глаза, невидящие и равнодушные, безразличные ко всему. Может быть, это кажущееся безразличие. Ведь женщины знают, что от человека в фашистском мундире нечего ждать добра.

Я остановился возле старухи, она плакала и причитала. Ее держала под руку девушка лет двадцати, сильная и красивая. Это было видно, несмотря на слой пыли и грязи, покрывшей ее лицо и волосы. Девушка упрямо смотрела в сторону и не желала отвечать на заданные мною по-немецки и по-польски вопросы.

— Что ты натворила, бабуся, если тебя гонят в лагерь? — спросил я старуху.

— Что натворила? — с ненавистью повторила мой вопрос русская девушка, молчавшая до сих пор. — Вырастила пятерых детей и девять внуков.

Очевидно, девушка приняла меня за начальство и хоть слабо, но надеялась чем-то помочь старухе. От девушки я узнал, за что эту женщину ведут в лагерь, где она, как мне уже пояснил охранник, умрет. Немецкие солдаты забрали у нее трех куриц. Четвертую она спрятала. Кто-то из солдат увидел эту курицу и попробовал ее поймать. Старуха шуганула курицу камнем, отгоняя в подсолнухи, к соседу. Солдат решил, что старуха покушалась на его жизнь. Он избил ее и передал жандармам. Так она очутилась в этой колонне.

Унтер-офицер, сопровождающий колонну, увидев, что я разговариваю с женщинами, подошел к нам, прислушался и обратился к конвоиру:

— Семьдесят четыре года, а все еще не подохла.

— Так зачем ты ее держишь? Пусть катится.

— Тебе легко рассуждать. А у меня девять подохло по дороге, да и остальные вот-вот свалятся. Хоть бы половина до места дошла. Мне же нужно сдать их по счету.

— Отпусти ты ее. Напишешь в рапорте, что умерла.

— Это не так просто, — сказал унтер-офицер. — На каждого умершего в пути я обязан представить свидетельство от местного коменданта. На тех, что подохли, у меня документы есть. Но вот одна утонула в реке, когда я разрешил им попить. Теперь мне нужно поймать какую-нибудь бабу на ее место. А то не хватит.

— Я, пожалуй, помогу тебе, если хочешь, — сказал я унтеру. — Обожди меня здесь.

Придя в госпиталь, я достал из сейфа один из подписанных главным врачом чистых бланков, поставил печать и написал:

„Свидетельство о смерти.

Двенадцать женщин из колонны, конвоируемых охранным отрядом № 314, умерли от истощения“. Дата и подпись (подпись уже стояла под документом), я пришлепнул еще одну печать.

Унтер-офицер Руди Бродд сунул мне в руки буханку хлеба.

Я выбежал на улицу. Танки уже заворачивали за угол, и над улицей разносились окрики охранников: „Готовьсь! Подтянись! В дорогу!“