Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

— Тогда считалось, что, для того, чтобы состояться, нужно защитить диссертацию. А чтобы защитить диссертацию, нужно было работать про специальности. И я пошёл работать в школу. Причём тут оказалась странная проблема — в РОНО мне сказали, что нужно быть членом партии или сбрить бороду. То есть — или-или. Но я всё же нашёл такое место, где этой проблемы не было. С тех пор моя жизнь связана со школой. Диссертация у меня, впрочем, была по русскому средневековому церемониалу и моё время — от пятнадцатого века и до Смуты, а так же история Великого княжества Литовского и Польши. Что касается диссертации, она была посвящена русскому дипломатическому этикету 15–17 вв. и позднее вышла отдельной монографией, но после защиты в моей жизни, по сути, ничего не изменилось. В школе я до сих пор работаю.

Ведь человек не просто должен служить, а должен куда-то ходить на службу. Надо, чтобы человеку было куда пойти. Другое дело, что я хотел бы преподавать меньше, чем сейчас. Из всех своих ипостасей, я думаю, что я лучше всего как учитель. Преподаю в нескольких школах.

— А почему возник интерес к фигуре барона Унгерна? Для меня в юности это была фигура романтическая, мистическая — ещё до всякого Пелевина. Я даже помню какую-то книжку с историей про амулет Унгерна и то, как смотрят на всё это мои современники. Восток, степь… Там была такая фраза: "Перед ними была пустыня, притворившаяся степью". И танковые гусеницы срывали траву, под которой был песок… И я понял, что чёрт с ним, с этим сюжетом — обычная повесть или там роман, но вот за эту фразу можно душу продать.

— Это парафраз моей ранней повести, которая печаталась всего один раз в урезанном виде в журнале "Уральский следопыт" и в одном альманахе приключений.

— А там про холостые патроны ничего не было?

— Было. Это была моя очень давняя вещь и называлась "Песчаные всадники".

— Ну и ну. А я ведь её читал без первых страниц. Прошу прощения. Вон как всё обернулось. Никто не поверит, что это не разыграно. А как сейчас, по прошествии времени, что вы думаете об Унгерне? Зная больше…

— Об этом человеке я думаю много разного, все не перескажешь. Лучше, если можно, прочту стихотворение о нем, которое написал когда-то очень давно. Может быть, оно кое-что объяснит.

Там, где желтые облака

Гонит ночь на погибель птахам

Всадник выткался из песка

Вздыбил прах и распался прахом.

И дыханием зимнего дня

В пыль развеяло до рассвета

Сердце всадника и коня

От Байкала и до Тибета.

Даже ворону на обед

Не подаришь желтую вьюгу.

Здравствуй, время утрат и бед!

Око — северу, око — югу.

Эту степь не совьёшь узлом,

Не возьмёшь её на излом,

Не удержишь бунчук Чингиза —

Не по кисти. Не повезло.

Что ж, скачи, воплощая зло,

По изданиям Учпедгиза.

Чтобы мне не сойти с ума,

Я простился с тобой. Зима.

Матереют новые волки —

Не щенята, как были мы.

А на крышу твоей тюрьмы

Опадают сосен иголки.

Тогда я воспринимал свой интерес к Унгерну как уникальный, но позднее выяснилось, что им интересовались многие, причем не только у нас, но и на Западе. Во Франции есть два романа о нем, Ларс фон Триер собирался снимать о нем фильм. Кстати, только что в парижском издательстве "Сирт" вышел перевод моего "Самодержца пустыни" под названием "Барон Унгерн: хан степей".

— А сейчас переиздать не хочется? Было бы интересно.

— Была даже идея издать том об Унгерне в серии "ЖЗЛ". Довольно забавная мысль. Когда я написал эту книгу, мне казалось, что всё это безумно далеко — как Римская империя. Но потом мне начали писать родственники тех людей, о которых я писал, причём довольно короткие родственники — например, сын белого генерала Пепеляева, внуки. И события оказываются ближе.

— А главным в этом предприятии всё-таки была литература, а не история?

— Конечно, литература была главнее, но это литература как-то связанная с историей. Как-то один мой приятель-литератор, когда у меня вышла книга про Унгерна, сказал мне, что я не настоящий писатель, потому что настоящий — всегда должен писать о современности. Если ты не пишешь о современности, то можешь называться как угодно. Мне стало обидно, и я написал серию рассказов, которые были опубликованы в "Знамени", хотя они тоже были рассказами об историках.

— Часто понятие "империя" сопрягают с понятием "стабильность". Моё поколение, поколение городских мальчиков моего года рождения, было поколением стабильности — потому что когда нас посылали купить пакет молока, то он стоил в магазине 16 копеек…

— По двадцать пять…

— Нет, по двадцать пять — было хорошее молоко, с повышенной жирностью, а по шестнадцать было обычное молоко. Так вот, и когда мы заканчивали школу, то этот пакет имел ту же форму пирамиды, и когда мы учились в институтах и университетах было то же самое. Нет, в стране могло происходить совершено другое — косыгинские реформы и связанный с ними голод, карточки, притворившиеся талонами…

— Я всё это помню. Я вот вырос на Мотовилихе, там женщины вылавливали в обеденный перерыв мальков своими юбками и платками, потом дома пропускали через мясорубку и делали котлеты…

— Вся история идёт через быт, стабильный или нет. И понятие "империя" тоже. А сейчас я задам некорректный вопрос. Сейчас критики современный исторический приключенческий роман связывают с именами Акунина и Юзефовича. И действие этих романов происходит в конце прошлого века, время расцвета (пусть и условного расцвета) Российской империи. Империи, которую мы потеряли, и при этом никто твёрдо не знает, что это такое. Как было выбрано время действия ваших исторических детективов. Почему не, скажем, Ливонская война?

— Почему не Ливонская война? Там была другая психология. Мне кажется что я хорошо представляю психологию людей времени Ливонской войны, чем я занимался как историк. А когда я начинал писать детективы в советское время, то советский детектив был очень строгим регламентированным жанром. Для того, чтобы чувствовать большую свободу и был совершён этот перенос в девятнадцатый век. Никаких имперских идей у меня не было. И если "Коронация" Акунина это 1896 год, довольно близкое время, то мои романы всё-таки "древнее" и, к тому же — квазиисторические.

— Акунинские романы тоже квазиисторические — это игра