Журнал Современник - Журнал Наш Современник 2007 #7

Вот он уже, наверное, в сотый раз посмотрел на часы: ровно пять. Он не выдержал и подошел к окну, из которого всегда можно было ее увидеть. В продолжение всех тридцати минут Тулипин смотрел не отрываясь на двор. Прошло пять минут свыше заветного времени, а мать все не появлялась. Ту-липин смотрел на мужчин и женщин, на детей, стариков, и ему казалось, что мать придет через час, через два часа, и эта мысль приносила ему страдание.

Но вот он увидел мать, пересекавшую двор, подходящую к подъезду, и в мгновение ока оказался у двери, сел на тумбочку в коридоре, чувствуя себя счастливым. Он слышал, как хлопнула дверь подъезда, отдаваясь эхом в девятиэтажном колодце с лестничными площадками и ступеньками, неторопливые шаги матери, и ему не хватило терпения, он вышел на лестничную площадку - только бы поскорее увидеть мать.

- Мама!

- Ждешь меня?

В коридоре, пока мать раздевалась, он стоял рядом и не мог отойти даже на два шага в сторону - рядом с матерью так хорошо на свете!

- Ну что, как дела? - улыбнулась мать.

- Хорошо, - ответил он совершенно легко и искренне.

- Давай чего-нибудь поедим. Что-нибудь есть в холодильнике? Щи остались?

- Остались. Только я не буду - я просто посижу с тобой.

- Опять "просто посижу". Ведь худущий!

- Я не хочу, я посижу. Я съел два половника и картошку.

- Ну почему же ты такой худущий тогда, а? Куда же в тебе все девается?

- Ну, мам.

- Сиди, раз не хочешь.

- Сегодня хорошее кино будет - "Женщины".

- Старые фильмы всегда хорошие.

Мать ест. Ему очень хорошо и тепло смотреть, как ест мать. Он ничего не говорит - только чуть-чуть улыбается.

- А это мы сейчас съедим с вареньем!

Мать достает из холодильника мороженое в коробке.

- Как же ты его положила? Я не видел.

- Надо уметь!

Тулипин уже сам не знает, отчего так ему хорошо. Он всегда любил мороженое с вареньем. Конечно, можно и самому купить мороженое, но это совсем уж обыкновенно. А так, как сейчас, - очень хорошо.

Мать разрезает большое мороженое на половинки, достает из холодильника варенье. Варенье густого красного цвета мешается с белым, уже чуть подтаявшим мороженым и становится нежно-розовым, очень вкусным.

- Сластена, - смеется мать. - Ой, какой сластена!

- Да уж не такой, как ты.

Тулипин ест и часто поглядывает на мать. В эти минуты, когда мать дома и он знает, что они будут вместе до позднего вечера, а вот сейчас так здорово сидят за столом, от всего этого становится необыкновенно легко на сердце. Оно бьется ровно, спокойно, разгоняя по груди тепло.

- Ну, вот и все. Мороженого больше нет. Небось ещё хочешь?

- Да ладно. Хорошего понемножку.

- Ты смотри, какой мудрый стал.

Тулипину очень не хочется, чтобы мать мыла посуду, и он делает это сам.

- Мам! - кричит он из кухни, вытирая руки. - Давай посмотрим фотографии.

И вот они уже сидят на диване, мать поджала ноги, Тулипин разложил вокруг несколько целлофановых пакетов, плотно набитых снимками, которые он знает наизусть, но каждый раз разглядывает с нежностью. За окном уже темно.

Фотографии делал отец. В то время, когда Тулипин был маленьким, он сделал их очень много. Отец давно умер.

Многие фотографии Тулипин долго держит в руке. На них изображен малыш, который расставил ноги, держится за руки матери, доверчиво и с любопытством смотрит в объектив, его окружает добрый, ласковый, нежный, заботливый мир. Тулипин не замечает, как все теснее и теснее прижимается правым плечом к матери. На фотографиях она молодая и, конечно же, красивая - его любимая, любимая, любимая мать. Нет, мир не изменился - он остался нежным и чистым. Тулипина переполняет благодарность и любовь. Он берет мягкую теплую руку матери и касается ее щекой. Потом он чувствует, как ее пальцы перебирают его волосы.

- Ты у меня умница, - тихо говорит мать, и Тулипин точно знает, что он был, есть и будет счастлив, что жизнь - это удивительная, прекрасная, неповторимая вещь.

- Мама.

- Что?

- Я просто так.

Они еще долго сидят рядом, потом мать готовит на кухне завтрак, а Ту-липин смотрит по телевизору новости. Без двадцати десять начинается кино.

- Ты знаешь, - мать вошла из кухни в комнату, - я сегодня разговаривала с Валентиной Петровной - со второго этажа, она сказала, что на их лестничной площадке теперь новые жильцы. Вот только она не знает, в какой квартире. Ну да это само как-нибудь выяснится. У них дочь - твоя ровесница. Очень красивая девочка.

Эти слова матери вызывают в душе сына мгновенную страшную муку. Он словно проваливается в большую чёрную яму. Острое, невыносимое чувство собственной неполноценности окутывает его, как едкий дым.

Пока они вместе с матерью смотрят фильм, Тулипину очень не хочется возвращаться из мира этого кино в собственную жизнь. Может быть, у этого фильма нет конца? Конечно же, есть. Как и у любого другого. И Тули-пин это прекрасно знает. Но всё-таки думает: "А может, конца не будет?"

Утром Тулипин, как всегда, пошёл в школу на обычную муку. Чувство боли после вчерашнего притупилось за ночь. Недаром же говорят: "Утро вечера мудренее". Утром всё выглядит не так трагично. У соседнего дома он неожиданно услышал девичий голос рядом с собой:

- Привет. Я буду учиться в вашей школе.

- Привет, - машинально ответил Тулипин.

Он обернулся. На него смотрела очень красивая девушка, рыженькая, с задиристым выражением лица. Да, может быть, она и не была слишком красивой, но Тулипину все девушки казались красивыми, потому что были недоступны.

- Меня зовут Катя. А тебя?

- Саша.

- Мы теперь живём с тобой в одном подъезде. Будем соседями.

- Очень приятно, - с невероятным усилием воли произнёс он.

- А ты из какого класса?

- Из 9-го "Б".

- А… жаль. Я тоже из 9-го, только "А"…

"Жаль!" - это невероятное слово, обращенное к нему, сказанное красивой девчонкой, было столь непривычно, столь странно, что Тулипин на время потерял ориентацию в пространстве и представил себе, что идёт не в опостылевшую школу, а несётся где-то по голубому небосводу, среди белых облаков, прямо по направлению к рыжему, золотому солнцу, так похожему на причёску его спутницы.

Они не быстро и не медленно, а так - словно прогуливаясь, шли к школе. Говорили о каких-то пустяках. Тулипин не верил своим глазам и ушам. С ним запросто, как с равным, как с другом, разговаривала… девушка. И во время этого разговора он помимо своей воли - просто, как во сне, - снял с себя тяжеленные цепи своей жизни. И он вдруг понял, что теперь не сможет оставаться тем, кем был всегда - жалким забитым Тулипой, подстилкой и половой тряпкой, об которую все, кому не лень, вытирают ноги. На него теперь всегда будут смотреть удивительные глаза этой невероятной девочки, и если бы он остался таким же, каким был, слабым, безвольным и бессильным, то это стало бы предательством по отношению к ней, к той, которая увидела в нём человека.

И вот почему Тулипа, зайдя в свой класс и получив обычный пинок под зад от наглого Зайца, ни слова не говоря, развернётся и так въедет костлявым кулачком Зайцу в левый глаз, что Заяц потом окривеет на несколько месяцев, а в классе подымется жуткая буча, полетят со звоном разбитые оконные стёкла, а ругани, криков и самого дикого ора будет столько, что, по крайней мере, на полдня все уроки в школе будут сорваны напрочь.

Но это будет потом. А пока они идут вдвоём, и Тулипин смотрит на свою новую подружку, как на будущую жизнь. Смотрит и не может отвести от неё глаз.

Там, в этих глазах, нет ни Лёхи, ни Шефа, ни Аспиранта. Нет Макара. Там нет школы, а значит, нет ничего плохого. Там нет даже его самого. Там только есть дорога, по которой ещё никто никогда не шёл. Там нет никого и ничего, только горит луч света, уходящий в бесконечность.

АРСЕН ТИТОВ ДВА РАССКАЗА

ОХОТА В ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Мглистая дымка зависла над долиной, и ветер бессилен оказался выжить её, если, конечно, он хотел это сделать, а не был с нею в сговоре. Он дул сильно и ровно, лишь изредка позволяя себе маленькую шалость порывов.

Вся долина Куры, кажется, была пустою, как во времена монголов. Редкие и согбенные часовенки на холмах усиливали это впечатление, и хотелось в отчаянии кинуться куда-то вслед за монголами или попытаться найти кого-нибудь живого.

В винограднике это ощущение пропало. Небольшие, но крепкие дозревали гроздья. И от их вида особо становилось покойно и торжественно.

Машину мы оставили, съехав с дороги, у первых лоз. Собака сразу юркнула в открытую дверцу и обнюхала траву. Ружьё было только у Цопе. Я был в качестве подручного собаки. Обязанностью моей было после выстрела бежать вместе с ней поднимать подстреленную дичь, а потом таскать её. С нами была ещё женщина, как полагается, молодая и красивая. Она ни разу не была на охоте и упросила нас взять её с собой. Ну и к тому же она ни на миг не хотела расставаться со мной. Это меня несколько возносило, и я был с ней великодушен.